Глава 26. Олеся

Сегодня я дома одна.

И не знаю, о чем думаю, беря с полки муку, сахар, яйца из холодильника и замешивая тесто для торта.

Для Германа.

Делаю все по рецепту, как и полагается. Ровно через полтора часа украшаю кремом и выставляю на балкон.

Родители ушли с сестрой к бабушке. У меня подготовка к семинару, к которому подготовилась еще день назад, но им об этом знать не обязательно.

Беру в руки телефон и открываю сообщения. Текст долго не складывается. Мучаюсь. Чуть было не передумываю бросить затею. В итоге пишу короткое: «Я приготовила торт. Зайдешь?».

Герман оказывается на моем пороге через две минуты.

– «Наполеон»? – нападает с расспросом с порога.

Отпрянула под силой его голода. Он смотрит жадно и хищно.

С прошлой нашей встречи после цирка прошла целая неделя, за которую Герман молча подвозил меня в институт, молча сидел за мной за одной партой и в такой же тишине подвозил к дому.

– Нет, простой бисквит с кремчизом, с прослойкой из смородинового джема и украшенный ягодами.

– Ты ж моя Птичкина, птичка! Неси! – потирает руки. Обычно парни по мясу, этот – по тортам.

Несусь на балкон и достаю оттуда едва пропитавшийся торт. Герман караулит каждый мой шаг. Крылов будто век сладкого не ел. Во всех смыслах. Его нетерпение выражается в резких движениях, шустрых взглядах, тяжком дыхании.

На мне все тот же халат в мультяшное сердечко…

– Специально для меня готовила? – съев, наверное, четверть торта, откладывает тарелку и смотрит по-прежнему голодно.

– Да нет… Так вышло, – поднимаюсь и отхожу к окну.

– Для меня, – утверждает безапелляционно.

Незаметно и тихо Герман встает со стула и оказывается позади меня. Тесно. Руки кладет на подоконник, носом ведет вверх по шеи к мочке уха.

Прикрываю веки и само так получается, что чуть откидываюсь назад.

– Лесь, – произносит низко.

Разворачиваюсь и через смущение поднимаю взгляд. Сейчас Крылов такой высокий, как одеялом накрыл.

–  Хочу снова стать особенном. Для тебя.

– Что? – теряюсь и отворачиваюсь, прикрыв глаза.

Чувства подкатывают к горлу, как тошнота. Будто рухнула в сон, и он смахивает на сон больного человека, слегшего с жутким отравлением.

Покрываюсь и румянцем, и испариной.

– Ты говорила, что ждешь особенного. В теории я же могу им стать?

– Не боишься, Крылов?

– Боюсь. Пиздец, как боюсь, Птичкина, – едва ласкает мои губы своими. Чуть касается, ведет от уголка к виску. Шепчет… Маты и пошлости. Смеюсь и погружаюсь в еще больший сон.

Целуемся как-то сразу страстно. Герман усаживает меня на подоконник и разводит колени в стороны.

Опасаюсь делать глубокий вдох. Во всей груди и животе покалывает, взрывается большими и маленькими пузырьками. Шампанское из ощущений. Сладкое, алкогольное и поэтому хмельное.

Крылов мастерски расстегивает молнию на халате и врезается глазами в открывшуюся грудь.

Розовый румянец опутывает каждую клетку, каждый сантиметр.

– Но ты же не он, Герман.

Долго качает головой. Затем наклоняется и опускается лбом на левое плечо. Обвиваю его торс ногами, а руками шею. Мне приятна такая близость.

Дрожу, пока Крылов вновь не находит мои губы. Его поцелуев в какой-то миг становится мало.

– А если я хочу им быть?

– Врешь ведь. Обманешь, – улыбаюсь. Беззвучно плачу. То ли от страха, то ли от желания. – И что я скажу своему особенному , когда встречу?

– Что ты занята!

Герман подхватывает меня под бедра. Сильнее прижимаюсь к нему промежностью, да и всем телом.

Он наизусть знает путь в мою комнату. На моей кровати мы оказывается через пару взмахов ресниц. Я под тяжестью его тела, мы продолжает целоваться и исследовать губами все, что пока позволено.

Втягиваю запах с его кожи. Наполняюсь им, как пустой сосуд. Душа кружится внутри от счастья, на которое и не рассчитывала.

Герман быстро избавляется от футболки и спортивных штанов. Остается в одних трусах.

Мои брови взлетают вверх.

– Мое уважение, – с влажной улыбкой отвечает.

– Оно, – сглатываю беспокойство, – большое. Герман…

– Я все равно тебя никому не отдам. Сдавайся, Олеся.

Все тело пронизывает дрожь. Меня бросает то в холод, то в жар. Жарко, как в полдень, когда Герман прикасается к моему лобку. Его ладонь накрывает то место, где пульсирует беспощадно.

Его ласка мне непривычна. Мы дышим синхронно и очень часто, сплетаясь взглядами. Прерываемся на поцелуи. Иногда Гера шепчет неразборчиво мне в область шеи. Толкается.

Пальцами оттягиваю короткие волоски на затылке Крылова.

Завтра может все измениться. Но сегодня, сейчас, он для меня тот самый. Его запах, касания, губы, голос… Полностью мой.

Когда мои трусы медленно опускаются по ногам, свожу колени. Крылову это не нравится. Он устраивается поудобнее и фиксирует мою голову за подбородок.

Смотрит долго, терпеливо, но как-то на грани.

– Будет неприятно, Лесь.

Издаю хнык. Он коротко целует в припухшие губы.

Одной рукой приподнимает ногу за бедро, другой проходится по ребрам, груди, чтобы удержать мою голову сзади за шею.

Чувствую то, отчего страх бьет в лицо, а внутри тела все лопается.

Герман совершает движение тазом, входит медленно, но глубоко. Меня разрывает на кусочки и склеивает с поцелуев Крылова.

– Все-все, малыш. Теперь дыши.

Мои легкие раскрошил последний вздох, пропитанный ядовитой болью. Вдыхаю, пытаясь уловить хотя бы крохи воздуха. Один за одним. Смотрю на Германа, в его разъярённые глаза, горящие от возбуждения.

Снова движение внутри меня. Волна. Болюче-тягучая. За ней еще одна. И так до бесконечности.

Поцелуи, поцелуи, их тоже много. По всему телу, в каждом уголке.

В животе щекотка.

– Гер, – зову.

Он близко, но я напугана до черноты перед собой, что Крылов – лишь больное видение влюбленной дуры.

– Т-ш-ш-ш. Я особенный, помнишь?