Глава 27. Герман

Я правда стал особенным для Птичкиной? Правда-правда?

Еху!

«Ты как?» – пишу уже в ночи. По-любому не спит.

Ответ приходит тут же.

«По ощущениям меня будто разодрали дикие звери на лоскутки».

Пока читаю, следом прилетает еще одно сообщение. Леся совсем не спит!

«А ты?»

«Превосходно!» – отвечаю с блаженной улыбкой на лице.

Три мерцающих точки не дают покоя. Я, как дебил, уставился на экран телефона и жду, что же мне ответит Леся. Для меня в мире сейчас нет ничего важнее.

«Другого ответа я и не ожидала услышать».

Вот же зараза пернатая. Открываю список контактов и нажимаю на вызов. Жду целых два гудка, пока Олеся не решается ответить.

– Совесть имей, Крылов!

От ее шепота растекается тягучая карамель по ребрам.

– К тебе та же просьба, Птичкина! – Запрокидываю руку за голову и мечтательно смотрю в потолок.

Олеся окончательно свела меня с ума. Губами своими, сисечками с маленькими, аккуратными сосочками, чулками, покатыми бедрами и нежной, сатиновой кожей… Совести у Птичкиной нет!

Мы замолкаем и слушаем дыхание друг друга. Я так точно.

– Было больно?

Тяжелый вздох выкручивает изнутри и царапает. Как осколками нажрался. Не специально, знаю, но почему-то не легче.

Вскакиваю с кровати и комнату шагами начинаю измерять. Жду ее ответа. Пусть это будет тихое «да», но я его услышу. Подвешенный вопрос заставляет думать, что я совсем какой-то маньячина и совершил что-то ужасное в отношении Леси. За такое казнь заслуженная, а я лежу, хожу, дышу, улыбаюсь, блядь.

– Я все исправлю.

– В смысле? – Не злится, но шипит с подозрительностью в голосе.

– Увидишь… Завтра в восемь, не опаздывай, Птичкина, – сбрасываю звонок и с протяжным мычанием плюхаюсь лицом в подушку.

Утром за пять минут до обозначенного времени жду Лесю у машины. Красавица спускается в половине девятого.

Подбородок вздернут, взгляд холодный. Прическа, косметика, все такое. Снова в платье…

– Ждать меня заставляешь, Птичкина!

– Проспала, – без тени сожаления говорит и без лишних вопросов самостоятельно открывает дверь, садится. Ветер доносит аромат ее духов.

– Кто-то ночью спать не давал? – Кошусь и тут же отвожу свой взгляд. Мне нравится ее подкалывать и видеть вздыбленные «перья» Птичкиной.

– Да. Коломейцев Эдуард Борисович.

– Кто?

– Коломейцев Эдуард Борисович. Наш преподаватель, у которого сегодня семинар. Готовилась, Крылов. А ты что подумал?

Раздражение на Олесю, как зыбучие пески, затягивает по самое горло. Какой, на хрен, препод? Врет, что ль, прямо в глаза?

Весь день не свожу к Птичкиной глаз. Словно взгляд пришили железными нитками.

Только в семь вечера мы останавливаемся у подъезда, и я паркую машину в тени деревьев. Так, чтобы ни одна живая душа не смогла нас увидеть. Хорошо, что на улице уже с четырех дня непроглядная тьма похуже Мордора.

– И зачем? – спрашивает с любопытством.

Свечусь от счастья. Будь я свечкой, меня бы было видно издалека.

– Перелезай назад.

– И не подумаю, – упирается. Не Птичкина, а Баранова, блин.

– Говорю, полезай!

Облизнув накрашенные губы и стрельнув бойким взглядом, открывает дверь и пересаживается. Делаю то же самое.

Оказавшись на заднем сиденье, приказываю:

– Теперь закрой глаза.