Глава 36. Олеся

Дождь зарядил будь здоров. Забегаю в подъезд мокрая насквозь. С волос стекают капли. На губах прохладная влага.

– Блин! – ругаюсь от выпавших из рук ключи. Эхо отражается от стен и кажется, что я ругнулась громко.

Поднимаюсь по лестнице. Домой спешу. На часах одиннадцать, еще и телефон сел. Родители волнуются, а я всего лишь на свидании была. Снова неудачном, случайном.

Парень в метро подошел познакомиться. Симпатичный, высокий, но полная противоположность Крылову. Надо же как-то жить дальше?

Дойдя до последнего нашего лестничного пролета, останавливаюсь, как вкопанная.

Герман. Он сидит на последней ступени в одних джинсах и спортивной кофте с капюшоном, надетом на голову. Пьяный.

Хочется отступить и сбежать.

– За что, Олесь? – пропевает свой вопрос.

Поднимает свой взгляд, и меня пронзает паралитический яд. Едва получается вдохнуть и пропустить удар сердца. Дальше – темнота и внутренние ожоги от близости Крылова.

– А ты? – твердо проговариваю.

Герман поднимается на ноги. Сейчас он такой высокий, что приходится конкретно задрать голову.

Его взгляд плывет, тело покачивается. Если Крылов соберется упасть на меня, то не удержу. Свалимся вместе.

– Мне без тебя очень плохо, – несколько зло говорит. Хочешь узнать, что чувствую?

Отступаю. Крылов шагает на ступеньку ниже.

– Тебе домой надо. Проспаться. А потом девушке своей позвонить и поделиться чувствами. Не мне, – дерзко отвечаю.

Герман будто не слышит или пропускает все мимо ушей. Продолжает смотреть, как придавливать бетонной стеной.

– Удушающую любовь чувствую, Леся. Я полюбил тебя, Птичкина. Та-ак втрескался, что здесь, – дважды сильно бьет кулаком в область сердца, – постоянно саднит.

– А как же Соня, Герман? – вытерев слезы со щек, грозно спрашиваю.

– Соня… – посмеивается. В эту секунду мне не кажется пьяным. Скорее, безумным, – она никогда не шла с тобой ни в какое сравнение. Ты же лучшая, знаешь?

– Так что ж отказался? Что ж врал, Крылов?! – кричу на весь подъезд. И совсем не беспокоюсь о любопытных соседях. – Ты на моих глазах целовался с ней, обнимался!

Крылов хмурится и отшатывается. Мои слова оказались для него точными ударами.

Вспомнил, Гера?

Крылов возвращается на верхнюю ступеньку, я в этот момент пробую обойти пьяного бывшего друга.

– На свидании была? – оборачивается и прислоняется к свободной стене. Ключи снова падают мне в ноги.

– Как понял?

– Красивая очень.

Закусываю уголок губ.

– Удачно? – в его голосе все еще грусть и сожаление.

Мне самой как-то тревожно и не по себе. Горечь в носу, на языке, от нее крутит живот.

– Нет.

– А что ж Адам? – выплевывает его имя. Успела позабыть про парня из интернета.

– Ничего. Мы больше не виделись.

Пустота между нами очень похожа на пропасть. Стоим напротив друг друга, а как далекие и чужие. Это странно и больно. Знаю о Германе практически все, с детства же вместе.

– И я.

– Что ты? – спрашиваю.

– И я ничего. О тебе всегда думаю. Вспоминаю. Скучаю невыносимо. Запах твой пытаюсь восстановить в памяти, и… – ведет плечами, кривит губы, – не выходит. Злюсь поэтому.

Крылов отталкивает от стены и за два шага настигает меня. Запах терпкого алкоголя чертовски пьянит. Может, поэтому Гера несет всякую… Чепуху?

– Дай мне еще шанс, Птичкина.

– Чтобы ты снова обманул? Герман, прости, – отворачиваюсь. Он так наседает, что моя убитая любовь крыльями обрастает. Начинаю ненавидеть это чувство. С ним человек какой-то безвольный, слабый.

– Один, Лесь. Свидание. А потом… Ты мне ответишь, готова попробовать еще раз или нет.

– А ты? Готов? – скрестив руки под грудью смотрю требовательно.

– Я всегда был готов. Ты просто мне не доверяла.

Опускаю взгляд. В чем-то дурак-Крылов прав. Я изначально ждала какого-то подвоха. Считала, что наши с ним отношения временные, даже искусственные, несмотря на мои чувства.

Ошибалась… А если не только с этим, но и со всем, что вообразила в своей голове?

– Хорошо. Одно свидание, Герман.

Алкогольный дурман улетучивается. Крылов рукой пригвождает меня к стене и целует. Я чувствую терпкое сладкое яблоко и приятную горькость виски. Он же его пил?

– Договорились, Перышкина , – улыбается пленительно-дьявольски, как только Герман умеет.