Глава 37. Герман

Олеся выходит из подъезда, одетая не как на свидание. На ней были обычные джинсы и худи с капюшоном. Сверху жилетка. На ногах не туфли, а старые кеды, которые помню еще со времен школы.

Чуть обидно, но в каком-то укромном уголке души, понимаю. Злюсь, что увидел ее тогда с тем придурком, но Олеся увидела меня с Соней первой. В глазах Леси я первым оказался предателем.

– Хорошо выглядишь, – делаю странный комплимент.

– Спасибо.

Она даже не накрасилась! Нет, Леся и без косметики красивая, но у меня с каждой минутой укрепляется вера в то, что этот шанс, это свидание – для галочки. Птичкина в своей голове уже все решила, и ничего, никакие мои действия не изменят ее решения.

– Какие планы? – вскидывает брови. Для нее это совсем не свидание, а обязаловка. У меня руки опускаются.

– А что ты хочешь? Ресторан? Парк? Канатка? Покататься по городу? Пикник в лесу? Надеюсь, ты не за последнее. Клещи проснулись, а я до смерти их боюсь.

Шучу как дурак. Лесю растормошить хочу, в чувства привести. А она стоит, убрав руки в карманы, и смотрит со снисходительной улыбкой на лице. Весь ее вид говорит о том, что ей… Все равно.

– Хорошо. Тогда парк, а потом перекусим.

– Я думала, ты как-то подготовишься… – бурчит, когда отходит к машине, но я услышал каждое, мать его, слово.

Я готовился, а увидев Олесю, передумал. Билеты в Большой достал. Помню, Птичкина хотела туда попасть.

– Я тоже, – говорю уже сам себе. Надеялся, что Олеся в платье будет. Кто ж в театр ходит в худи? Даже для меня это ту мач ( От автора : англ. Too much – слишком.).

Мы едем в парк через все пробки. Целых три часа вместо положенных сорока минут. За все время не произносим ни слова. Это адски давит.

Припарковавшись, оплачиваю паркинг и протягиваю Лесе руку. Свидание же! Нужно ходить за руки. Птичкина идет вперед и делает вид, что не со мной. Давление в груди усиливается настолько, что в любую минуту прорвет.

Ну постарайся, Олеся! Не делай вид, что тебе по фигу! Или… Правда по фигу?

– Можем взять самокаты.

– Не хочу, – отвечает, не обращая на меня внимания. На часы зачем-то смотрит.

Цветы, наверное, надо было купить.

– Хочешь шарик?

– Мне пять лет, Крылов?

Рычу от безысходности и раздражения.

– Попкорн? Вот палатка. Или яблоко в карамели? В павильоне выставка какая-то проходит. Давай заглянем?

Осталось душу предложить под соусом терияки.

Вместо ответа Олеся медленно качает головой.

– А что ты хочешь? – преграждаю ей путь. Ее веки с такого расстояния кажутся припухшими.

Вновь качает головой.

Если я сейчас предложу ей вернуться домой, она же согласится, да? Это не шанс, это повинность.

– Ты мне не веришь, вот в чем причина, – вынимаю руки из карманов кожанки.

– … Нет, Герман. И даже сейчас я жду подвоха от тебя.

– Но… Ты любишь меня?

Задав вопрос, впиваюсь, как маньяк, в лицо Птичкиной.

– Фу! Что за бестактность, Крылов!

Она краснеет. Уводит прекрасный взгляд. Дыхание прерывисто-частое, как перед оргазмом. Губы облизывает по несколько раз и делает все, чтобы скрыть свои чувства. Получается плохо.

Любит, выходит.

– И что мне сделать, чтобы ты поверила? Поверила не просто в меня, а в мои чувства к тебе?

– Не знаю, Герман. Не зна-ю! Ты же всегда был таким… Ветреным, влюбчивым бабником!!! Но нет, Олеся, дура, полюбила тебя!

– Значит, полюбила?…

Стою на ветру, улыбаюсь. Ни капельки не холодно. Солнце для меня жарит, и лучи строго в сердце бьют.

– Допустим, – отвернуться пытается, но успеваю схватить непослушную и упрямую Перышкину. Обнимаю, словно она и правда сейчас взмахнет крыльями и улетит.

– Тогда все решаемо, Лесь. Шарик хочешь?

– Нет. Есть хочу, я не завтракала. Волновалась. А когда волнуюсь…

– Кусок в горло не лезет, – заканчиваю.

Я же знаю ее с детства. Каждую выемку, впадинку, характер ее, особенности и бзики. И все такое любимое, родное. Мое.