Глава 6 Кирилл

Тело взорвалось болью. В чёрном глухом безмолвии слышу лишь собственное свистящее дыхание и стук крови в ушах. Жив?.. Или уже ТАМ? По ощущениям — меня уже помешивают вилами в кипящем котле.

Звук включился внезапно и почему-то рёвом Геныча. Как охрипший паровозный гудок в ухо! Бля-а-а… как это выключить? С рычанием Жеки в мой персональный ад стали возвращаться звуки. Очень разные — глухие и пронзительные, режущие слух, но живые!.. Значит, я всё ещё жив… хорошо, потому что мне очень надо быть живым!

Вместе со звуками и вкусом крови пришли и глюки. Я знаю, что в этой невообразимой дикой какофонии совершенно точно не может звучать Айкин голос… и всё же продолжаю жадно вслушиваться, пока моей кожи не касаются прохладные пальчики.

— Кир…

И если этот голос — лишь моя бредовая фантазия, то её пальчики я не могу перепутать. Ничьи руки и не прикасались ко мне с тех самых пор… Очень осторожно они гладят мои волосы, а я думаю, что на мне слишком много крови. Но замираю, почти не дыша, и хочу, чтобы время остановилось. Только бы самому не отключиться в такой момент. И не дай бог сдохнуть.

Её голос звучит совсем близко, и я не сразу вникаю, что отрывистые чёткие фразы адресованы не мне. «Звонит в скорую», — понимаю я и изо всех сил стараюсь задержать уплывающее сознание. Только не сейчас!

— Айка, — пытаюсь позвать, но даже сам себя не слышу. И не вижу ни хрена!

— Ки-ир, — она всё же услышала. — Тебя немного помяли, но, уверена, со шрамами ты будешь жутко сексуальным.

— Правда? А тебе, Айка… тебе я буду нужен?

Молчит. Не слышит? Я и сам себя не слышу. Может, я уже…всё? Но пальчики её по-прежнему чувствую. А может, свежие жмурики тоже чувствуют, когда их трогают? Хотя… ведь у них наверняка уже ничего не болит. Но кто это проверял? Кажется, моя боль тоже немного притупилась, но очень жарко… очень. Но это ничего… это можно потерпеть. Но почему я ничего не вижу?

— Айка… я сдох, что ли?

— Только попробуй! — прилетает сердитый ответ. Услышала! Хочу улыбнуться… но темнота засасывает, как в воронку, а её маленькие ручки больше не касаются моего лица.

Айка!..

— Эй, братуха, ты там живой? — голос Жеки догоняет меня в чёрной пропасти и тянет обратно — жить!

— Слухи… о моей гибели… сильно преувеличены, Жек, — отзываюсь оттуда, из темноты, и карабкаюсь наверх, цепляясь всеми отбитыми ресурсами за такую необходимую мне жизнь.

И всё равно ни хрена не вижу. Может, я ослеп? Это плохо. Но я не глухой — и это хорошо. Слышу, как Жека что-то спрашивает про нунчаки. Ну не-эт — неужели Айка влезла в эту мясорубку со своими летающими палками?.. Но Айкин голос удаляется и звуки становятся совсем неразборчивыми, пока их снова не сжирает темнота.

***

Сперва включился слух… а потом зрение немного прорезалось — отлично!

Геныч рычит, как трактор, нещадно стебёт Жеку за криворукость и воркует вокруг меня, как ласковая мамочка, а меня накрывает запоздалое чувство вины.

Мама! Не надо бы ей знать о моём сегодняшнем неудачном выступлении. Не надо…

Внезапно в груди будто разрывная граната сработала. Но это всего лишь Геныч пытается подсунуть под меня чей-то приватизированный тулуп.

— Та-ак, давай-ка, Кирюх, осторожно… Не ссы, я буду очень нежным, — обещает он, а мне приходится сцепить зубы, чтобы не заорать. — Я отомстил за тебя, брат! Вот сейчас полечишься и поедешь на море…

Геныч продолжает нести какой-то бред, а я думаю об Айке… почему я её больше не слышу? Неужели снова сбежала? Но ничего, я найду… теперь я знаю, где искать.

И только сейчас догоняю, какой же я мудак — ведь сдохнуть мог! А тогда уже всё — безвозвратно.

Геныч ласково бубнит, укутывая меня с головы до ног тёплыми трофеями, но вместо тепла тело охватывает лютый холод…

— Жек, да помоги, бля, — рёв Геныча вытягивает меня из холодной дремоты. — Растопырился тут, циклоп задумчивый! И в скорую звякни! Где они там, уснули, что ль?.. Жек, а что с телефоном? Он же у тебя в заднем кармане лежал! Тебя что, по жопе били?..

Жека вяло огрызается, но я не вслушиваюсь и по-прежнему думаю об Айке. Столько ждать, догонять… а встретить в тот момент, когда даже обнять не могу! И ведь так и не увидел её… Какая она сейчас, моя Айка?..

— А девчонка с нунчаками откуда взялась? — слова даются мне с болью, а дышать совсем невыносимо. Ощущения, словно целых рёбер совсем не осталось.

Геныч будто только и ждал моего вопроса.

— О-о, ты бы видел, как она уработала твоего обидчика! — ликует он. Может, и хорошо, что я не видел. — Ураган, а не девка! И, главное, эти палки её совсем игрушечные, а как она ими, а!..

Она ими очень круто! Я помню…

— Геныч, да когда ты всё видел-то? — недовольно удивляется Жека.

— А как раз в тот момент, когда ты свою жопу врагам подставлял!

Я абстрагируюсь от них, а включаюсь снова, когда Геныч сокрушается, что не проводил девочек — вдруг обидит кто!

— Айку нелегко обидеть, — успокаиваю его, но вдруг начинаю нервничать сам. Сейчас во мне такой гремучий коктейль чувств!.. Беспокойство, восторг, гордость, нежность…

— Кого?! — в один голос прогудели оба.

Вот я кретин!

Я готов отгрызть своё помело. И дело даже не в недоверии. Айка — моё неприкасаемое сокровище. Я хотел бы говорить о ней, но что говорить, если я и сам ничего толком не знаю. Я не смогу объяснить, почему она такая, а позволить моим друзьям упражняться в психологии… Нет! Я помню с какой лёгкостью Женёк вывернул мои слова и навесил на мою бывшую ярлык шлюхи. И если в отношении Алёны я мог спокойно пояснить, что он неправ, то за Айку… я не посмотрю, что он мой брат. Хотя… толку-то от меня сейчас.

— Девчонку так зовут, — поясняю я, расплескав весь свой запал. — Она лет пять назад у меня скалолазанием занималась… Узнал вот.

— Молодец, братуха! — обрадовался Геныч. — Знатно ты её научил. Она на этот жопоголовый утёс, как обезьянка взобралась и чуть голову ему не открутила. Вот видишь, как хорошо — благодарная ученица спасает жизнь старому учителю! Но проводить всё равно надо было. Девочки же…

Согласен.

— Да она за рулём была, эта мелкая, — утешил нас Жека, но Геныч не утешился.

— Да ладно?! Ну дела-а — дети за рулём! Куда, бля, родители смотрят?

— Да она совершеннолетняя вроде, — утешаю его, но знаю, что бесполезно. У Геныча уникальная неизлечимая фобия — женщина за рулём.

— А какая разница?! — рассвирепел он. — Нет на свете страшнее зверя, чем баба за рулём! Из-за них нам, нормальным мужикам, выезжать страшно.

— Геныч, да тебе и на пустой трассе ездить страшно, — ржет Женёк.

— А вот не надо грязи, Жек! Мой «Мурзик», чтоб ты знал, на трассе рвёт всех!

— Ага! Всех уставших пешеходов и их барабанные перепонки!

— Да пошёл ты, урод! У меня на окружной спидометр зашкаливает!

— Так его же установили ещё до Первой мировой, и на нём потолок — пятьдесят. Да и если верить твоему спидометру, то твой «Мурзик» даже в гараже стоит со скоростью двадцать кэмэ.

— Всё, хорош, пацаны, — прерываю их, задыхаясь. — Мне ржать больно. Жень, скажи лучше, как там твой приват? Всё срослось?

— Заросло всё! И завяло! — развеселился Геныч. — Жек, можно я расскажу?

И вскоре я понял, что очень некстати спросил, потому что Жека со своей танцовщицей не станцевался, и теперь злой, как чёрт. От их с Генычем новостей у меня даже глаза поползли на лоб, но и оттуда я ими ни хрена не увидел — изображение опять выключилось.

— Жек, ну ты чего? — примирительно гудит Геныч. — Ну прости, брат, я же…

— Ты меня ещё поцелуй! — рявкает Жека.

— Ну-у… если тебя это утешит... О, а вон и наша помощь нескорая! Ждали, небось, когда мы все окочуримся!

***

В тепле и под действием препаратов я отключился мгновенно. А когда вынырнул, чуть не заорал от радости и облегчения — я снова вижу! Свет вижу! И Жеку!..

И еду куда-то… Лёжа.

— Очнулся, братух? — голос Геныча совсем близко. А вот и он сам. — Ты как, нормально? Что тебе снилось, Кирюх, помнишь?

Не помню… А в голове формируется вопрос, не дающий мне покоя весь вечер:

— Геныч, а Сувалки где?