Глава 18

Кажется, мне удалось убедить всех в своей глупости, алчности и наивности. Из кабинета епископа меня вывели чуть ли не силой, потому что я прижимала к груди целый ворох всякой ерунды и норовила хапнуть еще, раз дают. – Кто сказал, что целительница с даром обязана быть умна? – утомленно обмахнулся епископ веером, отбитым магистром в честном бою с Лоттой. – Либо брат Кристобаль ошибся, либо… «…намеренно ввел всех в заблуждение» не прозвучало, но поняли все. – Зачем это ему? – Чтоб вернуться ко двору. – Магистр Кристобаль никогда не был столь… изощрен. Он человек прямодушный, – отозвался от двери магистр Кориолан. – Вы ведь дружили? – «вспомнил» епископ. Он обожал, когда магистры боролись за место рядом с ним, и разумеется, знал о каждом всю подноготную. Иначе не подпустил бы к себе. – Люди меняются. Наша дружба осталась в детстве, – ответил магистр Кориолан, не опуская глаз. – Давайте отведем послушницу в больницу, – предложил магистр Альбин, стоящий за креслом властителя. – Если она обладает даром жизни или целительским, она не сможет пройти мимо чужих страданий. – Или в приют! Девушки любят детей и жалеют сирот, – тут же вставил магистр Скольм, бросив ревнивый взгляд на магистра Альбина. – Одобряю, – бросил епископ. – Сводите девушку и туда, и туда, посмотрите на реакцию. Только приоденьте! А то скажут, Орден обнищал, побирушку магистры ведут. Вы, Кориолан, пообщайтесь с вашим… бывшим другом. Прощупайте его настроение. – Аам вишьяти! – стукнул магистр себя по груди. Епископ поморщился. Его раздражало устаревшее приветствие. Но пока новые ритуалы только разрабатываются. Скоро, очень скоро жизнь в королевстве пойдет по-новому. И он будет стоять у истоков новой власти. *** Меня крайне беспокоило исчезновение Черноморда. Не попал ли он в какую-нибудь ловушку? Где его искать и как вызволить в таком случае? Свалив подачки епископа в кучу на кровать в своей келье (больше некуда было), я собиралась пробежаться по служебным ярусам в поисках фамильяра. Однако пришла служанка и сказала, что меня переводят в другое помещение. Пришлось сгрести барахло в саквояж и последовать за угрюмой служанкой. В новой комнате этажом выше была дверь и крохотная комнатка для нужных дел, с зеркалом, подзеркальным столиком, тазом на треноге и кувшином для умывания, с ночной вазой на возвышении. Все познается в сравнении – это просто верх роскоши по сравнению с прежним обиталищем! Тут даже было окно! Узкое, зарешеченное, но тем не менее! И кровать пошире, и пузатый комод на кривых ногах, столик под окном и целых два стула. – Переоденьтесь, – служанка кивнула на стопку вещей на кровати. – Не мешкайте, вас внизу ждет магистр Альбин. Я развернула одежду и присвистнула. Однако, меня балуют! Широкая коричневая блуза с присборенными рукавами, добротная черная юбка до щиколоток, красный суконный корсаж на шнуровке. И накидка-пелерина до бедер, с капюшоном, отделанная витым шнуром. Переоделась с удовольствием. Достоинством одежды были шнурки-утяжки. Затянув шнурок на воротнике и талии потуже, не рискуешь вывалиться из блузы, а распустив его, можно одеть и могучую девушку с веслом. – Вы ведь первый раз в столице? – Начал светскую беседу магистр Альбин. – Я покажу вам достопримечательности. Мы не спеша покатились по улицам города в фаэтоне с откидным верхом, запряженном парой буланых лошадей. Я не стеснялась спрашивать, магистр охотно отвечал. Мы объехали Королевскую площадь, с конной статуей прадеда нынешнего короля, полюбовались издали дворцом, розово-белым, двухэтажным, осмотрели снаружи храм святого Астиона Заступника. Поскольку я демонстрировала полную неосведомленность, меня просветили о жизни и заслугах святого. – Храм внутри мы посмотрим в другой раз, сейчас у нас недостаточно времени, – сказал с сожалением магистр. – Там изумительные картины кисти великого Памвы. В живописи я понимала еще меньше, чем в религии, в чем честно и призналась магистру. Мы проехались по кварталу богатых ухоженных особняков, полюбовались фонтаном у здания Королевского театра, проехали бульвар, представляющий два ряда деревьев и куцый газон. Посредине прогуливались горожане, снаружи катились открытые коляски и гарцевали всадники. Пешие и пассажиры экипажей обливали друг друга презрительными взглядами. Кажется, иметь собственный выезд – это определенный показатель благосостояния. Несколько выездов – признак солидного капитала. – А на рынок можно? – спросила я, утомившись архитектурными красотами – Зачем? – удивился магистр. – Я в Ринге ходила только в храм и на рынок, сравнить цены хочется, посмотреть, чем торгуют. – Боюсь, что… – Вас все испугаются? Пусть меня кучер проводит! – Да, так будет лучше, – согласился магистр. Ему вовсе не улыбалось показываться на людях с этой глупой деревенской девчонкой. Он уже пожалел, что отбил поездку у Скольма, пусть бы он мучился. С ней же совершенно не о чём говорить! Ничего не знает, ничему не училась. Простодушные восторги ему надоели уже через десять минут этой утомительной поездки. Будет просто чудовищной несправедливостью, если девчонка действительно обладает даром. Он, учившийся с шести лет, окончивший магистерскую школу и академию, закрытый колледж Ордена, не умеет ничего особенного! Слабый дар Огня крайне эффектно выглядит в гостиных, вызывая аханье дам, но в мирной жизни практически бесполезен. Годится для поджигания дров и свечей. А в военном конфликте его убьют раньше, чем он создаст приличных размеров огненный шар. Девчонка вернулась только минут через сорок, веселая, румяная, с леденцом на палочке, который радостно облизывала. Кучер виновато развел руками. Ребенок, мол, что с него взять? Магистр послал ему многообещающий взгляд «поговорим после». Впрочем, приодетая девушка выглядела даже миленькой. Совсем не ребенком. Юная девушка, стройная, но с вполне очерченными грудью и попой. Впрочем, на его вкус слишком тощая. Магистр, как и многие, предпочитал женщин пышных, плотных, аппетитных. – Я покажу вам больницу, – пообещал магистр. – А что там интересного? – Интересно то, что она содержится на пожертвования прихожан, и ухаживают за больными монахи и монахини ордена святой Секлетеи. Тут практикуются будущие лекари. Посмотрим. Я забралась в коляску, понимая, что все это была присказка, настоящая цель поездки начинается именно сейчас. Собственно, ничего хорошего и не ожидала. Ни сортировки, ни чистоты. Огромный сводчатый зал с серым от грязи потолком, и длинные ряды топчанов. Кашель, стоны, проклятия, непередаваемая вонь гниющих ран, нечистот и кислой капусты. Удивительно, что кто-то выздоравливает в таких условиях. Я даже зажала нос рукавом. Если магистр ожидал, что я тут кого-то начну с порога лечить, то он ошибся, во мне столько святости нет. – Что скажете? – Тут плохой управляющий. Ворует и ничего не понимает в лечении. – Что? Откуда такие выводы? – закашлялся брат Альбин, а один из местных братьев милосердия, оказавшийся рядом, даже запнулся. – Всюду грязь, а нечистый любит грязь! У нас в монастыре больницу мыли дважды в неделю, включая стены и потолки. Разве дорого набить чистый мешок свежим сеном? Тюфяки ветхие, вонючие и кишат клопами. Сестра Поликсена говорила, что кашляющих и поносящих надо держать отдельно, а раненых отдельно от всех прочих, потому что если раненый начнет кашлять или поносить, ему вовек не поправиться! Лежащий на с края дедушка захлопал в ладоши. – Так их, девочка! – Мы делаем, что можем, – возмутился монах. Другие подтянулись и согласно загудели. – Этого явно недостаточно! – акустика тут была превосходная, меня все слышали. И притихшие больные, и обиженные монахи. – Тут все надо вымыть с щелоком! Вытряхнуть тюфяки, сжечь все гнилье… – Что тут происходит? В толпу монахов, взирающих на меня с негодованием, влетел полный лысый мужчина в бархатном малиновом кафтане и начал кричать, что он-де тут главный и лучше знает, как лечить больных. А какая-то глупая пигалица ему не указ! И средств нет! И вообще, пошла прочь! Тут люди делом заняты! Брат Альбин искренне наслаждался видом подавившегося воздухом толстяка, когда тот обнаружил скромно стоящего позади всех магистра «Щита Бренны». – Магистр! Какая честь! А… – У Ордена к вам есть несколько вопросов, почтенный нир Локка. Толстяк будто сдулся и вытер пот с лысины большим белым платком. – Вы, почтенные ниры, приступайте к работе. Девушка работала в госпитале при монастыре святой Секлетеи, и успехи там в исцелении были поразительные. Она подскажет вам, что надо делать! Не спорить, выполнять! – внутренне ухмыляясь, но внешне оставаясь серьезным, брат Альбин пошел за толстяком в его кабинет. Давно он добирался до этого казнокрада. Десяток монахов смотрели на меня откровенно недружелюбно. Ха! На меня поставщики и не так еще смотрели! – Вы двое – кипятить и носить воду! Вы – помогаете неходячим больным выйти во дворик! Вы – выносите тюфяки и сжигаете труху, которой они набиты! Выбитые чехлы кипятить в самом большом котле с щелоком! Больные, тут надо прибраться! Пожалуйста, погуляйте во дворе, там для вас расстелят одеяла вот эти двое добрых братьев. Швабры и тряпки имеются? Ведра, щетки? Серное или дегтярное мыло? Отлично! Монахи оказались неплохой рабочей силой, приученной к труду и дисциплине. Через час в палате пахло свежим деревом и полынью, я приказала залить все углы и обдать все топчаны кипятком с полынью, от паразитов. Со стремянки братья обмахнули потолок от пыли. Швабрами вымыли стены. Самую капельку я помогала, ведь старались мужики не за страх, а за совесть! Просто у мужчин и женщин немного разные критерии чистоты. Чистые тюфяки, набитые свежим сеном, занимали места на окуренных паром топчанах. Вымытые больные в холщевых сорочках боязливо столпились у входа. Старательные монашки увидели, что творится в больнице и организовали помывку во дворе. Вскрыли кладовку с новыми халатами и сорочками для больных, которые не разрешал брать начальник. Умницы! Списали на приказ магистра. Нашлись и ширмы, и новые одеяла. Сразу стало намного уютнее. Чисто и красиво. Кажется, это был конек Лотты: делать красиво. – Прям дышать стало легче! – сообщил дедушка, укладываясь на свой топчан. Осталось распределить, кого куда устроить и отгородить ширмами. Кто молодец? Я молодец! – Нира… а к нам не зайдете? – низенькая монашка теребила серый передник. – Что у нас можно улучшить? Родильное и детское отделение были не так ужасны, как мужское. Почище. Но и там нашлось, к чему придраться. Мне хватило рассказов коллег о ужасах роддомов, так что куда смотреть, я знала. Точно не в бумажки! Дети хныкали, а две нянечки из монахинь сбивались с ног. – Кто тут у нас такой шумный? Болит животик? А мы его погладим. Я песенку спою, и животик не будет болеть! Я замурлыкала над кроваткой всем известную колыбельную. – Чудо, – выдохнула через пять минут монахиня, оглядывая спящих детей. – Я вам слова скажу, хотите? Будете петь сами. – Мы гимны поем, псалмы… – задумчиво сказала вторая монахиня. – Псалмы для бога. А детская песенка – для детей. Каждому свое. – Запишите, нира! Это же какое всем выйдет облегчение! – горячо попросила нянечка. – Я плохо пишу, вы лучше сами, – слукавила, не желая выдавать, что писать могу на любом языке. Вдруг не на том начну? Для меня-то они одинаковы. До приюта мы не доехали. Пока брат Альбин проверял счетные книги (магистр оказался счетоводом и казначеем Ордена, однако!), пока стража уволокла бывшего начальника в тюрьму, пока прислали временного управляющего больницей, прошло немало времени. На улицах совсем стемнело.