Глава 26

Помню, как Тася играла на фортепиано. Голая совершенно, одно только облако кудрявых волос спускалось по ее хрупкой спинке к попе. Красивая, аж страшно, была глубокая ночь, и я любовался своей принцессой. Как живая кукла, мое чудо и мое же проклятье. Порой мне казалось, что Тася сведет меня с ума, ведь нельзя настолько сильно привязываться, и я давно нарушил свои же правила. Я поплыл от нее, наплевал даже на брак, на договорняки с тестем. Все стало неважно. Я влюбился в эту девочку, и, что хуже, я любил Тасю давно. И я ненавидел себя за это, боялся сорваться, боялся ответить взаимностью на Тасины закидоны, когда она целовала меня “без продолжения”, а у меня рвало чердак, потому что не дурак, знал же, что и правда без продолжения, и это кипятило мне кровь, доводило порой до края. У нас все не как у людей, и я, конечно, последняя скотина при любом раскладе. Знал ли я, что так будет, когда забрал ее в честь выигрыша? Нет, не знал. Было ли мне жаль эту бездомную голодную принцессу? Ответ очевиден: конечно, да. Хотел ли я любить эту девочку, использовать в своих целях, навредить? Нет. Тася была похожей на домовенка. Использовать мне было ее незачем, разве что заставлял ее поливать фикус да кормить рыбок, чтоб не сдохли. Ах да, еще просил Таську пыль убирать, но она особо не умела, так что я обычно сам прибирался, а она за мной таскалась с шоколадкой в руках. Чудная, забавная, робкая, нежная. Тася не умела делать ничего. Толку от нее как от помощницы по дому не было, она была непрактичной глупой принцессой, но она давала мне уют и ощущение семьи, чего мне так не хватало. А еще Тася была талантливой певицей, и я слушал ее песни, как чертов меломан. Хотел ли я заботиться о ком-то? Думаю, да, хотя кому я теперь это доказываю? Я даже исповедоваться ходил впервые в жизни, и не помогло. Ни хуя мне теперь не поможет. Мне не нравятся блондинки, и она не в моем вкусе, но Тасе было плевать на это совершенно. Она залезла в мое сердце и обжилась там, а после я уже не мог отказаться от нее. Я не припомню ни одного места в квартире, где бы не любил ее. Даже на ее фортепиано. Нет, не трахал Тасю, как Камиллу, пыхтя и стараясь быстрее кончить, а любил. И в ее случае эта разница всегда прослеживалась. Я помню, когда Тася откинулась на моей кровати и позволила мне делать все, что бы я хотел. И я делал, а она трепетала, от каждого моего прикосновения у нее мурашки по коже разливались, Тася дрожала подо мной и сладко кончала, даже когда я всего лишь гладил ее по ногам или целовал за ушком. До того чуткая, нежная, такая моя. Я думал, что мне тогда крышу сорвет, едва удержался и взял ее на пушистой, разложенной по постели сирени. Тася пахла ею, вся была этим нежным запахом пронизана, моя принцесса, мой самый нежный цветок. Тася любила потом разгуливать по нашей квартире, вставляя веточку сирени в волосы. Да, она меня дразнила, и мне нравилось. Я велся каждый раз. Блядь, те полтора месяца последние с ней как в раю провел. Счастливо, не думая вообще ни о чем, впервые в жизни не боясь. Была еще одна забава: Тася любила играть в игру “тысяча поцелуев”. Она всегда побеждала, и я балдел от этой любви, я ею упивался. Мы не спали ночами, и спать нам совсем не хотелось. *** Я хотел секса, не помню, когда трахался последний раз, а тут эта сиделка. Глазища карие, длинные черные волосы, фигурка как у куклы. На кого угодно, но на сиделку она смахивала меньше всего. Она меня бесила и просто выводила из себя, а еще я хотел снять напряжение, и она, похоже, тоже была не против. Я трахал ее как зверь, особо не церемонясь. Сиделка стонала подо мной, и, наверное, ей было больно, но, честно говоря, мне было плевать. Очередная подстилка, которая за блага отсосет и расставит ноги. Ее тело оказалось охуительным просто, и я едва от нее оторвался. Я ее там едва не затрахал, кажется, под конец она ревела, а я только разозлился. На нее, на себя, на всех вокруг уже. Снова суррогат, подделка, не такая, совершенно не моя, даже пахнет по-другому. Тася моя нежной была, чуткой, отзывчивой, а эта как тигрица. Смелая, бойкая, кобра королевская. Я бы ебал ее до утра: в жопу, в рот – куда угодно, да только сиделка сбежала из моей комнаты, аж тапки теряла, а я усмехнулся. Сама напросилась, сама пришла, и не моя она, чтобы я берег ее, ласкал и оргазмами одаривал. Простая давалка, так что пусть не ревет. Помню, как Таська подо мной кончала. Глаза закатывала, пищала, утыкалась мне в шею и целовала. Она меня всего целовала, я тогда думал, что рай есть на земле. С ней. Таськин оргазм – это всегда был фейерверк, взрыв, какое-то чудо. Она вся была моим чудом. Чудом, которое я потерял. С Тасей было всегда сладко, но не приторно. Нежно, но не скучно, страстно, приятно, и меня, блядь, вставляло от нее, как от наркотика. Всегда. Она была моим личным запрещенным веществом. Я был еще женат на Камилле, когда Тасю уже представлял на ее месте. У меня тогда всегда лучше стоял, и я заводился, клянусь, я даже ощущал запах ее сирени, до того конченый психопат. В первый раз я чуть не сдурел, когда Тасю брал. Я не спешил, давал ей время, затыкая свое возбуждение куда подальше, о нет. Я хотел, чтобы девочке было приятно, чтобы она не боялась, я возбуждал свою принцессу и ласкал ее, а она пела. Долго пела, пока я ласкал языком ее нежные складочки и дурел от каждой ноты, когда она сбивалась и начинала возбужденно тяжело дышать. Это было так трепетно, и я задействовал всю свою нежность, на которую только был способен. С ней, для нее, ради нее. Я бы выжал себя, поломал, но не сделал Тасе больно, и это всегда на грани, ведь она такая пугливая, но все же Тася меня никогда не боялась. Возможно, только поначалу, но после уже нет. Я бы это пронюхал, почувствовал и никогда бы не сделал ей больно, а теперь поздно рыдать. Ее нет. Нас нет, все сгорело, и прах рассыпался. И я один на один со своею бедой, как бес, шатаюсь в этом доме, и нет мне покоя, да и не будет. *** Я не помню, как уснул прямо на полу. Мне хотелось пойти и оттрахать ту черноволосую суку снова, я был голоден и только распалил аппетит, но в то же время мне было тошно от самого себя. Другая, чужая, совсем не моя и пахнет не так, не сиренью, как Тася. Порой мне казалось, что я схожу с ума, когда я улавливал какие-то сходства сиделки с Тасей или же просто очень сильно хотел увидеть это, ощутить ее запах, коснуться волос и услышать голос. Так много и мало, но, когда человек умирает, все эти вещи становятся бесценными. И сколько бы я ни пытался обойтись суррогатом, Таси нет. Ее нет, и я не могу до сих пор в это поверить, я просто… не могу. Хоть сколько времени пройдет, я никогда не смирюсь, потому что она даже не жила еще, и это я виноват. Не продумал, оставил ее одну, ну почему, Тася? Почему ты вышла одна на улицу вечером? Это меня грызет, гнобит, толкает в пропасть, и я ненавижу себя за это. Я слышу Тасин голос часто в последнее время, и, кажется, она и правда меня зовет. Плачет там и проклинает за все, что я с ней сделал. Сиделка та пришла ради Артема просить, а не потому, что меня захотела. Он ей, походу, больше нравится, даже так, что готова ноги предо мной расставить, лишь бы Артемка не выл от боли ночами. Ревную ли я брата к сиделке или сиделку к брату? Нет. Мне плевать совершенно, пусть Влада чем-то отдаленно и похожа, но все же не такая, все же не моя. Я проснулся сегодня от мелодии на фортепиано. Я слышал тебя, Тась, знаю, ты меня зовешь. Черт, кажется, я схожу с ума, девочка, так что мы скоро увидимся. Потерпи немного и не пой мне ночами, Тась, а то мне становится страшно.