Глава 35

Я думал, что сдохну прямо там, с нею рядом. Тася никогда так не плакала, захлебываясь просто слезами, и она пищала каждый раз, когда я до нее дотрагивался. Она была похожа на оголенный нерв, и я быстро понял, что эту истерику надо прекращать, потому что так у нее просто остановится сердце. Игорь тоже понял, и мне пришлось придавить Тасю собой, чтобы сделать ей укол и поставить эту треклятую капельницу. Тася замолчала, но ревела и взглядами посылала меня к черту, тогда как я едва сдерживался, мне самому уже хотелось пустить пулю себе в лоб. Все так невинно начиналось, Тася была просто маленькой девочкой, которую я подобрал. Просто чтобы она поливала мой фикус, чтоб смотрела за квартирой. Я не хотел ломать ей жизнь, но сломал, я не хотел делать ей больно, но в итоге допустил все самое худшее, что вообще могло с ней случиться, но я не забирал ребенка, я даже не знал, что Тася тогда уже была беременна. Игорь уезжает сразу после капельницы, а я вхожу к ней. Тася не спит, и мы оба это знаем, хотя сейчас она упорно делает вид, что уснула. Я не удерживаюсь и целую ее, а она плачет. Ни слова мне не сказала, и мне нечем уже крыть в ответ. Я поднимаю свои старые связи, благо подполковник, хоть и бывший, – это на всю жизнь. Мы докапываемся до той больницы, в которой рожала Тася. Ребенок и правда был, девочка, вот только записано, что она родилась с врожденным пороком сердца и сразу умерла. Документы, заключение врача – все есть, и даже если это фальсификация, то очередной тупик. Нет тела ребенка, персонал уже сто раз изменился, и я не знаю даже, где его захоронили, если вообще они потрудились сделать это. Выхожу из больницы ни с чем. Нет ребенка, даже его могилы, и как сказать об этом Тасе, я не представляю. Она и так на меня как на дьявола смотрит, абсолютно уверена, что я способен на такое. *** Я не могу спать. Вот уже третий день вообще не получается даже сомкнуть глаза. Без таблеток дико раскалывается голова, и Стас меня никуда не выпускает. Он держит меня здесь как пленницу, а я настолько расклеилась, что совсем не могу ему сопротивляться. У меня нет сил даже ненавидеть, потому что все эти годы я жила в ненависти и страхе. А теперь просто пустота, тягучая, больная, сука, пустота и боль. Да, точно, пожалуй, боль – это единственное, что я еще способна ощущать, что из меня не вырезали и что никогда не проходит. Наверное, я должна была погибнуть еще с родителями. Это я должна была уйти, а не они. Без меня всем лучше, а от меня одни только проблемы. И мое глупое сердце… Я же сама себе обещала, что справлюсь, забуду и отпущу, но оно не отпускает. Я сама виновата, я полюбила дьявола по имени Стас, и даже не думала, к чему меня это приведет. О нет, я не сразу в него влюбилась. Стас просто приходил меня кормить, мы ужинали вечерами, когда я, вечно голодная после детского дома, сильно недобирала в весе и витаминах. Стас учил меня готовить, покупал мне все, начиная от носков и заканчивая тетрадками. Я могла бы так и остаться без образования, но Стас всунул меня в универ, сам обо всем договорился, все решил. Он всегда так делал и был больше чем просто моим негласным опекуном. Стас был для меня всем: другом, защитником, в какой-то мере покровителем и даже воспитателем порой. Я была такой нежной, наивной, маленькой и добродушной идиоткой. Я его боялась поначалу, но Стас показал мне, что не обидит меня, по крайней мере, я тогда была в этом уверена и спала спокойно, даже когда он спал через стенку. Стал никогда не входил ко мне в комнату, никогда не обижал меня дома, и, наверное, это я… я начала первая засматриваться на него, ведь никакие парни мне не нравились, и это было так странно. Мне Стас всегда нравился, только он. Он нравился мне таким, каким был: мрачным и тихим, порой до ужаса молчаливым, но все же очень заботливым и добрым. Ко мне точно. Да, Стас не разрешал мне курить и ругаться, а еще запрещал стричь свои длинные волосы, но это все было невинно. Как тогда еще подросток, я злилась, но в этом не было ничего такого. Тогда Стас желал мне добра, или я просто не замечала, какой он на самом деле, и, по сути, я ничего не решала. Стас всегда все решал, а я была точно его маленькая игрушка, которую впоследствии он просто сломал. Помню, как таскала вещи Стаса по квартире, и мне это нравилось. Чувствовать его запах, быть к нему ближе, а он бесился, злился, сразу уходил. Потом уже Артем притащил мне вещи мальчуковые, но я все равно носила свитера и футболки Стаса, ведь они были его, и это давало мне ощущение стабильной безопасности, защиты. Мне тогда очень нужна была эта защита и опора, просто человек, который убережет от всего злого мира, и, конечно, Стас стал таким защитником для меня. Он стал моим домом, даже ближе, чем родительским, и он был таким моим, хотя, по сути, я всегда его делила с Камиллой. Ха, Стас меня выхаживал, точно бездомного хилого котенка. Я только сейчас это понимаю, что без Стаса я бы пропала тогда, вляпалась в очередную ловушку, меня или убили бы, или продали в какой-нибудь бордель. Туз имел на меня виды, шансов бы не было, если бы не случайность, судьба подшутила надо мной, вероятно, просто отсрочив мой ад, но я любила. Точно любила, я это знаю. Я лежу сейчас на кровати и молча глотаю слезы, перед глазами то и дело картинки, как мы жили вместе. Все начиналось хорошо и, наверное, было похоже на сказку, правда, только поначалу. Потом уже сказка станет кровавой, а я хлебну боли сполна. Стас меня спас, хотя теперь я думаю, что лучше бы он меня еще в тех гаражах пристрелил как ненужную свидетельницу. Один раз – и все, не больно, но нет. Он влюбил меня в себя, я попала в его ловушку довольно быстро и уже не могла оттуда выбраться. А любил ли Стас меня хоть когда-то сам? Я не знаю, похоже, нет, и я так и осталась для него просто бездомной сироткой, которую он когда-то выиграл в карты. *** Я вхожу к ней ночью. Тася не спит, сидит в короткой ночнушке на краю кровати. Босые ноги, волосы завиваются на кончиках, и мне так нравится, я хочу коснуться, но понимаю, что нельзя. Делаю шаг к ней, а Тася дергается, взгляд сразу становится воинственным, отворачивается, защищается, обхватив себя руками. Сажусь на корточки рядом с ней, видя красные уставшие глаза. Бледная вся, губы сухие, потрескавшиеся, и не смотрит она на меня даже. Как только руку к ней тяну, назад отшатывается, шипит, точно гремучая кобра. – Не трогай меня. – Как ты? – Никак. – У тебя болит что-то? – Да. Здесь. Жжет. Показывает на сердце. У меня там тоже жжет, девочка. Очень сильно. Сажусь на пол рядом с ней. Чертов сбитый пес. Все мои новости ни о чем, и Тася это прекрасно знает. Мы оба знаем, потому и молчим. Я не могу сказать о том, что ребенка нет, даже могилы, и я не нашел ровным счетом ни хрена. Я не могу никак доказать Тасе, что я к этому не причастен, и что еще хуже – она уже мне не поверит, что бы я ни сделал, что бы ни сказал. Мы сидим так целый час. На часах три ночи, и я вижу, что Тася не может уснуть. Крутится, держится за голову, тяжело дышит. Красивая до безумия, даже с этими шрамами, но совсем другая. Кажется, только сейчас я начал улавливать ее черты, ведь сколько бы изменений она ни сделала, я вижу все тот же курносый нос, те же кошачьи глазки, пухлые губы. Да, волосы изменились, она научилась искажать голос, но в остальном эта была моя принцесса, которая сильно устала. Устала настолько, что больше не может со мной бороться, а у меня нет даже представления о том, что мне со всем этим делать. Тася не простит. Все что угодно, но не это. – Знаешь, я в тебя не сразу влюбилась, – она первая нарушает молчание. Тася всегда так делала, потому что я мог не разговаривать неделями, а ей становилось скучно. – А когда? – Не знаю, наверное, спустя несколько месяцев только. Я тебя боялась поначалу. – И правильно делала. – А я когда тебе понравилась, после театрального? – Раньше. – До? – Еще раньше. Ты мне всегда нравилась, Тась. – Я думала, ты никогда не сделаешь мне больно, Стас. Я ошиблась. – Я не хотел этого всего, принцесса. Не хотел. Она лишь горько усмехается, опираясь локтями о колени. – Мне нравились наши ужины и то ощущение дома, которое ты мне давал. Мне нравилось в тебе все, Стас, даже плохое. Даже жуткое и страшное, потому что я никогда тебя не отделяла от плохих людей, ты никогда не был со мной плохим. Я так думала, по крайней мере, до какого-то момента. – Ты тоже была всем для меня, Тась. Ты была моей отрадой и чудом. Ты до сих пор мое чудо. – Не надо. Не стоит, Стас. Лучше Камилле пойди это скажи, она порадуется, а мне больше ничего не говори. – Ты ненавидишь меня, малыш, я знаю. Почему тогда аборт не сделала, почему, Тась? – Когда я узнала, что беременна, у доченьки уже сердце билось. Я не смогла сделать ей больно. Я бы уехала, сбежала еще дальше от тебя. Стас, я бы тебе никогда не помешала, ничего бы не попросила, не упрекнула, ни слова бы не сказала. Я сама виновата, полезла в твою семью, помешала вашему счастью, так что я получила, наверное, по заслугам. – Нет, Тась, не так… – Так, но это все неважно, важно то, что я думала, ты пощадишь нашего ребенка, но ты не пожалел ее. Ладно я, понятно, что я была всего лишь игрушкой твоей, но наша дочь тебе тоже не нужна оказалась. Я допустила ошибку, когда засветила имя в больнице, и я ненавижу себя за это, но ты мог пощадить ребенка. Это же наша малышка, наша любовь, моя, по крайней мере. Я просто хотела, чтобы мой ребенок жил. Чтобы жил, понимаешь? Это разве много? Неужели она тебе чем-то помешала? Как ты мог так поступить со мной, Стас? За что? Тася не кричит, но от ее слов у меня разрывается сердце. Она тихо спрашивает о том, чего я не совершал, но во что твердо верит, и мне нечем крыть. Мне просто нечем оправдаться. – Я не знал, что ты была беременна, девочка. Я бы никогда не обидел нашего ребенка. Тася горько усмехается и роняет лицо в ладони. Начинает снова плакать, она мне не верит. Совсем. – Тась, пожалуйста. – Не трогай меня, нет, не трогай меня! – визжит, не дает к себе прикоснуться, не дает обнять. – Ты всегда мною только пользовался! Как кукла для тебя была, цветок, игрушка! Позвал – я прибежала, глазами влюбленными посмотрела, расцеловала тебя. Рыкнул – я ушла, а надоела – так просто избавился от меня, и не отрицай! Я тебя любила, Стас! Так, как любить нельзя, отдавая всю себя, я никого не видела, кроме тебя, никогда! – Хватит! Перестань, успокойся! Не заводи меня, не рви мне душу! Зажимаю ее в руках, Тася выкручивается и дает мне сильную пощечину. Наотмашь, до крови, до покалывания в лице. – Пусти, зверь, это ты мне душу не рви! Ты был моим домом, моим воздухом, моей кровью! Да, я, похоже, всем мешаю, родственникам своим, родителей вообще убила, я просто не заслуживаю жизни и тебе мешаю… даже тебе. – Ты не убивала никого, Тась, ты же знаешь! Твои родители погибли сами, тебя даже не было в той машине. Тебе тогда голову тетка задурила, я все проверил, ты ни в чем не виновата! Твоя квартира закрытая все эти годы. Там никто не живет. – Значит, меня еще легче обмануть, чем я думала. Отпусти меня, Стас. Если у меня и правда есть дом, я хочу там жить. – Твой дом здесь. Со мной. Я построил все это для тебя. Здесь все твое, малышка. Это твой дом. Она лишь головой качает, горько усмехается сквозь слезы. – Не надо мне ничего, и, наверное, ты думаешь, что еще не все сломал, не все уничтожил? Ну, боюсь тебя расстроить, Стас, ты уничтожил ВСЕ! Хоть пленницей меня тут держи, хоть рабыней, это ничего не изменит, совершенно. – Ты не рабыня никакая для меня и никогда ею не была. – А кем я для тебя была, Стас? – Ты всегда была моей принцессой. – А я думала, что ты мой защитник, Стас, а ты оказался убийцей. – Нет, Тась… не говори. – Я тебе мешала. Твоя игрушка тебе наскучила, так надо было просто меня сразу уничтожить! Сказать своим псам, чтобы били сильнее, чтобы я уже не встала, а так ты просто поиздевался надо мной. Ты убил меня, Стас, сердце мое сломал, ты изуродовал меня изнутри и снаружи, а самое главное, ты убил все то прекрасное, что у меня было к тебе! У меня на миг кружится все перед глазами, я опираюсь о стену рукой, чтобы не упасть. Больно от ее слов, я никогда не хотел такое слышать от Таси. Только не от нее. – Да, я виноват, я не отрицаю, что тебя не уберег. Это моя вина, малышка. Я должен был думать, я должен быть защищать тебя, я знаю, и это… это меня убивает, но я тоже умирал каждый день без тебя, Тася. Каждый чертов день БЕЗ ТЕБЯ! Я должен был понять, когда ты пришла в мой дом. Я отрывался на сиделке, а это была ты. Я и здесь налажал. Мне жаль. Тася молчит, а я не нахожу слов. Зачем ей нужны мои извинения? Никому на хрен они уже не сдались. – Ты никогда не простишь меня? – А ты бы простил? – Не простил бы. Она пожимает плечами, заправляет волосы за ухо. – Зачем тогда спрашиваешь, если знаешь ответ? И… спасибо тебе, Стас. Кажется, я никогда этого тебе не говорила. – За что? – За то, что спас меня тогда. Ночь кажется бездонной и такой черной, беспросветной, как наш разговор. Впервые настолько откровенный и честный, без прикрас, попыток показаться лучше, чем ты есть на самом деле. Лучше для нее. – Знаешь, малышка, это не я тебя спас, а ты меня. Ты мое чудо, Тась. Ты всегда им была для меня. – Стас, я отдала тебе свой долг? Я отплатила за доброту? – спрашивает так открыто сквозь слезы, а я не могу. Это уже предел, глубже просто некуда резать. Неужели она думает, что я такую плату взял… да, блядь, так она и думает теперь. – Детка, ты мне давно его отдала. В первый день своего пребывания в моей квартире, когда впервые полила мой фикус. Я никогда не хотел забирать у тебя никакие долги ни твоей болью, ни слезами, ни чем-либо другим. Тася спускается с кровати, и я подхватываю ее на руки, как ребенка, прижимаю к себе. Знаю, ненавидит, но у нее просто нет сил мне упираться, а спорить с ней я больше не могу. Тася хочет спать, она смертельно устала, поэтому я просто укачиваю ее, гладя по волосам, осторожно касаясь ее нового и в то же время до боли знакомого лица. Каждая черточка в ней, каждый шрам – это отпечаток боли, которую Тася перенесла, и это моя вина абсолютно. Я тот, кто сломал ей жизнь, и я не отрицаю этого. Мы молчим, оба плачем, и нам нечего больше сказать друг другу. Я укачиваю Тасю на руках до самого утра, пока она не засыпает, уткнувшись мне в грудь, вдыхаю ее запах сирени и глотаю собственные слезы.