Глава 13.

Оставлять Юрку одного на улице я не решаюсь. Заношу в дом, мельком взглянув на люльку, которую мастерил Булат. И откуда у него такие таланты… Сам он уже разлегся на моей кровати, спиной вверх, готовый к сеансу массажа. Массаж значит. Пусть не думает, что это будет прелюдией. Я так на него зла за поучительный тон и унижения что решаю показать, что такое остеопатия. Делаю максимально больно, проминая все закостенелые участки, напряжённые мышцы, позвонки. И к моему огромному разочарованию вместо криков «помогите» с которыми он должен был унестись, он лежит и стонет совершенно не по-мужски.

– Бля, Васька, давай еще…

– Ну хватит с тебя, у меня руки устали, – отворачиваюсь к столу, где лежит моя книга. – И посуду сам мой. Мне надо малыша покормить.

– Прожорливый он у тебя.

– Это признак того, что он здоровый вообще – то.

– Кто ж спорит, – лежит он дальше, поворачивает голову и смотрит на меня. Мне даже не надо видеть это, я кожей чувствую его взгляд. Все время. Пока кормлю, пока читаю Юре вслух, пока подмываю его под оглушительный ор.

– Еще воды принести? – встает он через час, немного подремав. Я киваю, не говоря ни слова. Кажется, чем больше времени проходит, тем сильнее я понимаю, насколько безвыходна моя ситуация. Что как бы меня не искали, не смогут найти в этой глуши. Сколько они будут пытаться. Нет, не мой отец. Самсоновы, потому что я мать их внука. Но сколько? Неделю, месяц?

Булат приносит теплой воды, но на порог.

– Надо пеленки застирать.

– В смысле?

– В прямом, твой отпрыск уже все пеленки перепачкал. Или ты думаешь, можно как с подгузниками просто выкинуть?

– Нет, просто… А как стирать? Нет же машинки стиральной.

– Руками, милая, руками.

Он уходит, а я смотрю ему вслед, чувствуя, как проваливаюсь. Смотрю на свой красивый маникюр, который совсем скоро отрастет и превратится в ошметки. На свои нежные ручки… Я, конечно, примерно понимаю, как стираются вещи, но никогда этого не делала.

Выхожу во двор, где возле крыльца лежит ворох запачканных пеленок. Намоченных дождем. Там же… Я беру только те, которые способна нести без рвотных рефлексов. Замачиваю в воде, смотрю как ткань становится влажной и оседает на дне большого тазика.

Совсем грязные замачиваю в другом… Господи, ну что за наказание мне…

В кладовой было мыло, которое я просто кидаю в воду. Мешаю его с пеленками. В барабане они просто по кругу ходят, значит и тут можно просто помешать, как суп.

– Что ты делаешь?

– Стираю.

Он вдруг встает за моей спиной, захватывая в кольцо. Дергаюсь, но не встаю.

– Что ты, – он берет мои руки, пеленку и начинает тереть ткань об ткань. – И какой в этом смысл?

– Так стирают руками, принцесса.

– Это долго.

– А что делать. Тем более тебе скоро свою одежду стирать придется и мою.

– Ну уж нет! Свои трусы сам стирай.

– Можем сделать проще, Василина. Я возьму всю одежду и отнесу в поселение. Но тогда мне снова придется тебя привязать.

– Это манипуляция.

– Стирай. Пойду поймаю кролика на ужин.

– Я никогда их не свежевала, – кричу ему вслед, а он машет рукой.

– Так и быть, я сам. За минет готов на все.

Ненавижу! – бью по воде руками. – Ненавижу! Ненавижу!

Эмоции так и бьют по нервной системе до самого вечера. Раздражает все. Что Юра писеется так часто, что у Булата хорошее настроение, что мне даже пойти никуда нельзя чтобы одной побыть. Наверное надо радоваться, что Булат вполне адекватный, не бьет, не насилует, не планирует вместо кролика сожрать моего ребенка. Но чем дальше, тем радоваться получается все меньше. Впадаю в истерику, когда Юра упорно не хочет успокаиваться. Реву сама, стараясь делать это тихо, но Булат все равно слышит.

– Мало нам намечающегося дождя на улице, ты решила тут потоп устроить.

– Так не смотри!

– Ты воешь так громко, словно волчица в брачный период.

– Очень смешно.

– Что случилось? Чего он орет?

– Я не знаю! Он плачет уже минут сорок! А вдруг он болеет. Ему нужен врач…

– Дай сюда.

– Не трогай моего ребенка! – отворачиваюсь.

– Да хорош выебываться. Хотел бы навредить, давно бы это сделал. Дай сюда, – почти вырывает он малыша, садится и кладет себе его на колени. Живот щупает. Я шмыгаю носом, напряженная всем телом. Готовая броситься на защиту сына.

Булат задирает распашонку и кивает на кладовую.

– Дай масло.

– Зачем?

– Просто дай…

Подаю масло, каплю которого он выливает на свои ручищи, которые размером, наверное, со всего малыша. Начинает водить по животику, чуть проминая…. Пара минут массажа, легкое качание на мужских коленях и малыш прекращает плакать, более того, засыпает.

– Откуда ты знаешь, как обращаться с детьми?

– Я рос в детском доме. Воспитательницы были не сильно ответственные, а слышать как орут младенцы ужасно раздражало. Приходилось импровизировать.

Он укладывает Юру в его постельку и уходит из домика. Я же тихонько укрываю Юрку, чувствуя как обида поднимается к горлу. Я столько всего читала про беременность, что совершенно забыла прочитать про новорожденных.

На улице Булат свежует кролика… Я же умываю заплаканное лицо.

– Расскажешь, почему оказался в детском доме?