Глава 31. Лис

Луша словно неосознанно шагает к отцу, но я ее собой закрываю.

– Я Лукерью позже привезу. Ей сейчас не до нотаций.

– А что ты за нее решаешь?

– Ну, вы же решили, что она не будет выступать по каким-то своим неадекватным причинам.

– А ты, значит, герой, решил за нее? А теперь вместо того, чтобы действительно радоваться победе, она переживает, что ее смешивают с грязью. Такой победы ты для нее хотел?

– У вас с этим проблемы? Переживаете о приличиях больше, чем о дочери? Боялись, что она задницу на всю страну засветит, что ее обсуждать будут?

– Это только в вашей семье привыкли, чтобы задницами на всю страну светили, у нас все иначе!

– Вот и живете в постоянном страхе и дочь так же воспитываете.

– Я вообще-то тут, Сереж. Дай мне с отцом поговорить.

– Уедешь с ним? Пиздуй!

Очень по-взрослому.

– Я с тобой уеду, но дай мне с ним поговорить, ладно? Наедине.

– Хрена с два. Будет тебе всякую ересь про меня нести. Говори, вмешиваться не буду, – отворачиваюсь, закуриваю сигарету. Пиздец, кроет. В бубен дать охота. За то, как смотрит. За слова свои. Он меня еще в бытность дружбы с Ефимом выбешивал. Не нравилось, что сынок его с мажором безмозглым общается. Все боялся, втяну его… И ведь втянул. Ту тачку вместе брали, за руль его пустил. Потом никому не рассказал, и пиздили меня одного.

– Пап, все уже случилось, – что случилось? – Я уже там побывала, уже заслужила определенную славу. Можно сколько угодно переживать, но это не изменится.

– Домой поехали, там поговорим.

– Еще даже не стемнело, пап. Суббота. Я хочу побыть со своим парнем.

– Этот парень…

– Самый лучший, – чертовски приятно. Тут же выкидываю сигарету. А говорят, нервные клетки не восстанавливаются, а по-моему, от таких слов любимой девушки, от того как она отстаивает нас перед отцом, как раз вполне себе влияют на нервную систему. – Я люблю его, пап.

– Да я уж понял, – так и слышу, как скрипят его зубы. – Просто не торопись, кто знает, что будет с твоей любовью завтра?

– Пап, твой стакан всегда наполовину пуст. Я счастлива. Порадуйся за меня!

– Я бы порадовался, если бы потом тебе не пришлось самой жалеть о своих решениях. Дома чтобы была в десять. И к нему не смей ездить!

– Не буду. У Сережи самые серьезные намерения, он меня не обидит.

Славик больше не отвечает, слышу лишь хлопок двери. Тут же чувствую, как одна тонюсенькая егоза прыгает мне на спину. Кручусь с ней на плечах, пока она радостно визжит. Спрыгивает и тут же меня в губы целует. Столько счастья на лице, щеки огнем горят, губы пухлые в игривой улыбке тянутся. Так бы и сожрал!

– Ну, что, как мне кажется, папа одобрил!

– Тебе так кажется, Зай! Но мне пофиг, главное, что ты меня одобрила!

– Шутник, – фыркает она, а я к себе тяну, целую смачно, губами по губам скольжу. Теплое дыхание щекочет щеку, частые выдохи сводят с ума. Тело напрягается, ее струной по мне скользит.

– Ну, что насчет косвенных контактов? – заставляю обхватить свою талию и тащу к машине. Брелоком щелкаю и роняю ее на переднее сидение. Она хихикает, когда, целуя ее, умудряюсь ремнем пристегнуть. – Безопасность же самое главное!

Везу ее к себе, похер, что там отец говорил. По дороге слушаю одно и тоже.

– Сереж, ты только в руках себя держи, ладно?

– А ты?

– А я за себя не отвечаю. Но буду дико зла, если мы перейдем черту.

Немного раздражает эта ее черта. Но в принципе, потерпеть можно, тем более, я планирую как минимум пару раз на пару кончить от косвенных контактов.

Луша у меня первый раз, ходит, осматривается, просматривает фото, что Василина распечатывала. Я этой байдой бы не стал заниматься.

– Сам распечатывал?

– Конечно. Пить будешь?

– Сок или колу можно.

Достаю из холодильника, включаю телек, чтобы выбрать фильм.

Луша все еще фотки рассматривает.

– А вы с Василиной, получается, со школы дружите?

Ебать, больше ничего не интересует.

Подхожу к Зайке сзади, оставляя сладкий поцелуй на шее, обнимаю за тонкую талию.

– Знаешь, скоро я начну ревновать тебя к Васе, ты слишком часто ею интересуешься. Хочешь, дам ее номер?

– Ну, уж нет. Себе оставь, – поднимает руки, а я смотрю, как футболка на груди натягивается. Даже сквозь спортивный лифчик грудь просматривается. Стискиваю зубы, млею от близости. Сколько я ждал! Сколько думал об этом! Как часто пересматривал фотки Луши или просто дрочил на мысли о ней! Все, фантазии закончились, началась та самая сладостная реальность, в которой есть место лишь желанию, что хлестко хлещет по всем нервным окончаниям. От запаха колотит, от близости штормит. Я ночью полную дичь ради нее сделал. И не жалею. Сделал бы снова. Только чтобы увидеть, как она улыбается, как не переживает ни о чем! Просто делает то, что любит. И желательно, в том числе со мной.

– Луш, ты такая красивая! – шепчу на ушко, тяну резинку с волос вниз, запуская в них пальцы. Чистый шелк. Скользит между ними. Отвожу на одну сторону, по шее носом веду, ощущая, как вздрагивает, смотря, как кожа мурашками покрывается. Языком каждую бы слизал, но лишь линию. Влажную черчу. От шеи, до уха, взяв мочку в рот.

– Лис… Только ты не…

– Косвенный, я все помню, – это будет самое сложное испытание. Не трахнуть Лушу… Кажется, следующие пару месяцев до ее дня рождения буду на голодном пайке, но тут главное, чтобы паек был горячим и вкусным, а пережить можно. Не зверь же я. Хотя внутри зверь давно на дыбы встал, готов рвануть вперед, разорвать добычу на куски.

Руки опускаю вниз, к бедрам, обтянутым тканью штанов. Чуть нажимаю пальцами, ведя все выше, туда, где они соединяются в крошечном бермудском треугольнике, в который моя шхуна желает ворваться. Потеряться там.

Не трогаю, стороной обхожу, поднимаясь все выше, к линии спортивных штанов, к плоскому животику, который оголяю, потянув за майку. Все выше и выше. Теперь виден и пупок. Видны сосочки под тонкой маечкой. Жмусь шхуной к бедрам. В жалкой попытке снять напряжение. Но даже это напряжение заряжает бешеной энергией. Хочется жить, хочется любить!

– Луш, я люблю тебя.

Она оборачивается тут же, впивается в губы со стоном: «Люблю!» – и прыгает на меня. Хреновое решение. Я же, блять, не железный, а теперь ткань броском слетает, а горка члена, торчащая из-под них, упорно трется об нежный животик Луши. Это вообще нормально, кайфовать от таких простых вещей? Наверное, я слишком быстро начал трахаться. Без особых прелюдий, а теперь мне воздают за каждую потерянную. Касания скольжения, секс языками, от которого немеют губы. Это какой-то любимый фейерверк ощущений, от которого слепит сетчатку глаза. Я держу Заю. За бедра и легонько двигаюсь в сторону дивана. Шаг, еще шаг, волна телом, словно созданным для меня. Идеальное сочетание. Думаю, когда мы сцепимся окончательно, будет так же.

Падаю на диван, оставляя малую на себе. Два года назад меня нереально перекрывало, страшно было, что не выдержу, что все, нахуй, порву на ней и в ней. Сейчас легче. Наверное, потому что времени осталось сосем немного. И я словно заключенный, которому вот-вот подпишут условку.

Я глажу зад, нажимаю, мну, почти массаж, ддаа! Пальцы Луши в моих волосах, чуть тянут, задираю голову назад. Она отпускает мои губы, своими подбородок целует, ниже, ниже. Язык достает и по кадыку проводит. Я помню это движение. Она просто больная, если думает, что на это не будет никакой реакции.

– Я тоже хочу тебя лизнуть, – вот так просто, откровенно. Давай, Зай! Эта егоза с меня слетает. И вдруг убегает. Испугалась? – Луша! Ну, можно не сегодня!

Если я не сдохну от спермотоксикоза.

Она притаскивает коробку с Джанго. Игра, в которой нужно вытаскивать бруски, пока башня не обвалится.

– Сыграем?

– Серьезно?

– Да. Тебе нужна передышка, да и мне тоже, – прячет глаза. – А там мы остынем, отвлечемся.

– У тебя соски торчком, точно хочешь отвлечься?

– Особенно хочу, потому что они торчат.

– Оо, – потираю руки. – Давай на раздевание. Хочу посмотреть, как они торчат вживую.

Луша хмурится, но я уверяю.

– До совершеннолетия ты останешься девственницей, я же тебе обещал?

– Да. Ты сдержишь обещание?

– Если ты меня не привяжешь и не начнешь насиловать, я, кстати, не против, то обещаю.

– А где говоришь, у тебя веревка?

Шагаю к ней, а она убежать не успевает. Дергаю за волосы и задираю голову. Она вскрикивает, вцепляется мне в руку.

– Сережа!

– Если вдруг не будешь выдерживать, скажи, я свяжу тебя, сделаю вид, что изнасиловал, а потом женюсь, ну, чтобы ты не чувствовала свою вину, что поддалась моим чарам раньше!

– Я… – она сглатывает, облизывает губы, моргает, вытягивает из меня душу. Всегда думал, что те, кто насилуют, бездушные ублюдки. Но сейчас могу понять. Присвоить. Овладеть. Подчинить. Эти желания буквально под кожей бьются, по венам греховным соблазном скользят. – Я поняла. Отпусти, Сереж. Лис, пожалуйста! Мы в прошлый раз и недели не провстречались, ты мне должен мою романтику.

– А потом?

– А потом я буду должна тебе.

– Все.

– Все?

– Все.

Она кусает губу, все еще держит меня за руку, но уже гладит, сама елозит бедрами друг об друга.

– Значит, все.

Ладно, игра, так игра.

Мы строим башню, я все время палю, как ее волосы то и дело груди ее касаются. Я видел ее обнаженной, у меня даже фотка есть, вот такая я скотина, но увидеть вживую, это кажется гребанной дозой наркотика, за которую готов отказаться от себя, от всего, что любишь и чем дорожишь. Точно, надо кончать, мозг уже кипит.

Сую язык в приоткрытый рот, тут же чувствуя, как она скользит по нему своим. Отрываюсь, чтобы взять себя в руки, и сажусь на пол, доставая первый блок. Луша молча опускается ко мне, вытаскивая второй. Через несколько минут от башни мало что остается. И любой вытянутый из нее блок может позволить кому-то из нас снять с себя часть одежды. На Луше носки, штаны, кофта, которую она натянула, под ней майка и салатовые трусики. Еще можно сказать, что есть сережки. На мне и того меньше. И плевать на ее скромность. Пусть смотрит, с чем ей придется столкнуться. Собственно, после получаса игры я остаюсь в одних боксерах, а Луша в маечке и трусиках. Никогда еще простой на первый взгляд вид не вызывал настолько частое сокращение сердца. Ощущение такое, что оно сейчас взорвется. Как взрывается башня, когда Луша вытягивает блок.

Она расстраивается, конечно, но подумав немного, снимает с себя… Трусики, тут же собирая бедра вместе, оставляя слишком много простора для фантазии. Следующую игру я мошенничаю, потому что, если проиграю я, игра закончится, а мне просто необходимо увидеть ее грудь. Сглатываю, когда остается один блок. Дыхание перехватывает, когда башня чуть не валится. Но мне везет. Ее опять рушит моя проигрывающая Зайка.

– Может, ты сжалишься надо мной? По доброте душевной.

Стоящий член, который не особо прячется за кулаком в доброте душевной не отмечен.

– У меня кровь от одной головы к другой прилила, мне не до доброты.

– Может, «Скорую» вызвать?

– Снимай, – почти рычу я, а Луша дует губы, но стягивает с себя лямки. Правда, дрянь такая, медленно это делает, почти сводя с ума.

– Луша…

– Ты же не сказал, прямо сейчас…

Наконец, свершилось. Ее двоечка во всей девичьей красе. У меня слюна во рту собирается. Все пробки вышибает. Я сдвигаю блоки, надвигаюсь на свою фантазию. Пытаюсь понять, насколько она реальна.

– Иди ко мне, Луш!

– Сереж, мы голые, и вообще…

– На мне еще боксеры, – Луша переворачивается и хочет встать, но я хватаю тонкую лодыжку и тяну на себя, легко подминая. Между нами тонкая преграда ткани, между нами чертовы два месяца, за которые я, наверное, свихнусь, но мне нравится это сумасшествие, словно ощущать запах сладкой выпечки перед тем, как ее съесть.

Пялюсь на грудь, как одержимый. Просто смотрю на то, как торчат острые соски, как нежная молодая кожа покрыта крошечными мурашками. Как скукоживаются ореолы сосков. Во рту столько слюны, что она просто скользит по языку вниз, касаясь острой пики.

– Господи, ты что творишь? – шелестит голос Луши, хриплый, надсадный. Она вытягивает руки вверх, полностью мне доверившись, моя совершенная девочка! Выпускаю слюну на другой сосок, смотря как влага медленно стекает по горке вниз. Облокачиваюсь на локоть и поднимаю руку, подхватывая. Влагу, и обвожу сначала одну грудь, рисуя спираль. Потом другую. Эта игра в безумие скоро доконает, но я упорно глажу грудь, не трогая основное.

– С ней что-то не так, ты так смотришь!

– С ума сойти, она невероятная! Как и ты, – веду пальцем до соска, наконец, трогаю самый кончик, смотря, как ладное тело дергается, как язычок облизывает губки. – Ты хоть представляешь, что сейчас творишь со мной?

– Ппримерно… Но мы ведь подождем? До восемнадцати.

– Если я не окочурюсь раньше, то конечно, – голова просто падает, а рот накрывает сосок под громкий вскрик.