29

Она уехала.

Я видел в окно кабинета, как она в дорожном плаще садилась в карету. Слуги вышли проводить её. Настя и Тамара плакали, искренне не понимая, что у нас произошло, и почему она уезжает со всеми своими вещами.

На прощание княжна оглянулась и окинула взглядом дом, задержав взгляд на моём окне. Елена не могла меня видеть, я наблюдал за ней тайно, сквозь маленькую щель меж тяжелых штор. Дверь кареты захлопнулась, и лошади начали резво перебирать копытами под кнутом Иллариона.

Вот и всё.

Не удержал я свою красавицу. Не смог добиться её любви. На душе стужа, несмотря на весну. Меня бил озноб. Похоже, что на нервной почве я даже захворал. Или от безответной любви люди тоже болеют? Никогда не думал, что такое бывает в самом деле. Считал, что такие бредни пишут только в романах, которые читала моя жена.

Жена? Нет жены у меня больше. Мы теперь никто друг другу. Чужие.

Я навеки твой, ты — ничья.

Прошёл к софе и прилёг. Ноги не помещались и пришлось их поджать. Никогда и не думал тут спать, в кабинете. Голова чугунная, так и тянется к подушке. Прикрыл глаза и провалился в горячий жар и бред.

(Муз. Тема Би-2 «Её глаза» — прим. Автора)

***

Альберт.

Виктор заболел.

Я растерялся поначалу, и не знал, что делать, но заставил себя собраться — сыну помощь сейчас была нужнее, болеть самому некогда. Я не понимал, почему уехала Елена, и как надолго. Разберусь с этим позже.

Настя нашла его на софе, свернувшегося в комок, с испариной на горячем лбу, бормотавшего сквозь сон имя жены. Он бредил, его била лихорадка. Слуги разбудили молодого барона, чтобы помочь перейти в спальню и лечь уже по-человечески. Отправили записку с просьбой приехать Антону Павловичу. За последнее время, он очень уж часто бывал в доме Гинцбургов, и теперь снова требовалась его помощь.

Врач осмотрел Виктора, и обратился ко мне:

— Это не болезнь, Альберт Илларионович. Признаков заболевания никаких нет, кроме высокой температуры. Что-то произошло в доме? Похоже на серьёзный нервный срыв.

— Да, к сожалению, — устало потёр глаза, сидя в кресле. Стоять мне было тяжело. — Это могло бы быть причиной.

— Что ж… Ясно. Жар сойдёт. Давайте ему средства от жара и успокоительные капли. Здесь уже никакие травы не помогут. Похоже, барону очень уж тяжко. Нужно применять более радикальные меры, чтобы состояние не переросло в затяжную депрессию. Я, конечно, не психиатр, душу лечить не умею, но тело тоже в порядке никогда не будет, если душа страдает.

— Спасибо, вам, Антон Павлович. Хотя бы теперь знаем, что это не хворь какая.

— Хворь, но не физическая, — вздохнул врач. — Здесь я вам не помогу. Откланяюсь, если не возражаете.

— Конечно-конечно, любезный. Благодарим вас, — нашёл силы подняться и пожать руку доктора, что выручал нас уже не в первый раз.

Антон Павлович ушёл, а я снова сел в кресло, задумавшись.

Тамара сама всё знает лучше меня, что и как давать. Она подкована в лечении, и уже отправилась за необходимыми микстурами. Настя обтёрла ветошью лицо Виктора и положила прохладный компресс на лоб, чтобы немого унять жар. Она посмотрела в ожидании на меня.

— Иди, милая, — заметил я её взгляд. — Я посижу с ним. Если что — позову.

Девушка ушла.

Я снова посмотрел на бледное лицо сына. Такой взрослый, сильный, характерный — и вдруг просто сломался? Я будто вновь вижу маленького мальчика, который потерял любимую женщину.

Нам было непросто тогда. Я так и не смог больше никого полюбить. В моей душе и сердце до сих пор живёт моя Варенька, которая успела так мало и подарила мне лишь Витю. Бог знает, как я любил его мать и как хотел ещё детей, большую семью. Но жизнь распорядилась иначе, и скорая болезнь забрала мою жену. Мне ли не знать, что Виктор пережил, думая, что Елена умирает. Я это проходил тоже.

Спасибо моей Варваре — каков орёл вырос: красавец, умница. А теперь вон он лежит, орёл, как будто подстрелили на охоте. Бледный, слабый, постоянно зовёт её.

Что с ним произошло? Я никогда его таким не видел. Он заболел из-за Елены, это однозначно. Но что у них случилось? Куда она уехала? Она не вернётся? Они оба как воды в рот набрали и никому ничего не объяснили.

Если сын слёг — значит, княжна уехала насовсем. Они расстались? Но как, ведь они венчаные! Так просто нельзя взять и разойтись. Елена забрала и свои вещи, она не намерена возвращаться. Как же так? Я ничего не понимал.

Витя что-то натворил, и поэтому отпустил её сам. Вряд ли жена уехала бы от мужа, если бы он не позволил. Каким бы упёртым не был сын, но я должен всё выяснить, когда ему станет легче. Иначе моё сердце разорвётся от переживаний вовсе.

Почему у них ничего не вышло? Что он наделал, что она не может простить? Неужели совсем не любит его?

Ох, говорил я Вите не жениться на ней. И был прав — сколько уже всего произошло за их недолгий брак. А лучше бы ошибся. Виктор успел привязаться, прикипеть даже к жене, поучаствовать из-за неё в дуэли. Постоянно это напряжение между ними, грубый тон. Он давил на неё, я всё прекрасно видел, но надеялся на его мудрость. Выходит, страсть победила в нём, заставляя обижать супругу. Слышал я порой случайно их беседы и был изумлён тем, что творилось с ним рядом с этой женщиной. Но я не должен был вмешиваться в дела мужа и жены.

Не смогла она привыкнуть к его напору, не смогла принять. И теперь он страдает.

Если бы я только мог помочь — я бы всё сделал. Но я даже не знаю причины их разлада. Развод — очень трудный процесс, да и скандал какой… Я сделаю всё, чтобы не допустить этого. Хотя бы попытаюсь.

***

Спустя несколько дней Виктору стало легче. Жар оставил его, бредить он перестал по ночам. Постепенно он начал приходить в себя и брать волю в кулак. Он встал с постели и начал заниматься делами, которые итак уже порядком запустились без его острого ума.

Механически он жил и делал все, что и до того, как Елена покинула наш дом. Порой мужчина будто застывал и забывался, глядя в одну точку. Настроение его было просто отравительным, и попадало всем, кто подвернулся под руку. Вечерами он пил, много пил, пытаясь залить душевные раны бренди. Получалось плохо, и наутро он был ещё злее.

Не только подчинённые, но и даже партнёры высказывались весьма осторожно, чувствуя тихую агрессию Виктора, которого явно чем-то очень сильно задели и разозлили. Весть о том, что Елена от него уехала, пока ещё не достигла их ушей, причины такого самочувствия барона Гинцбурга они не знали, но на рожон предпочитали не лезть. Впрочем, Виктору плевать — пусть бы и узнали. Мнение общества его не интересовало ни раньше, ни сейчас.

Я решил, что настало время поговорить с ним. Я должен знать, что произошло, чтобы иметь возможность помочь.

Вечером вошёл в кабинет сына. Виктор сидел за столом, разглядывая чертежи.

— Папа? — поднял он глаза. — Проходи, присаживайся. Как самочувствие?

Он весь день провёл на объекте, а я остался дома — снова было недомогание.

— Спасибо, — присел на стул напротив него. — Всё хорошо, сын. Захотел, вот, тебя увидеть. Поговорить.

— Поговори, — Виктор снова опустил глаза на чертежи, и закусив губу, увлечённо делал карандашом пометки. Работа хорошо его отвлекала. Он сбежал в работу.

— Что произошло? — спросил его прямо в лоб.

— С кем? — не поднимая глаз, спросил сын.

— Не делай вид, что не понимаешь, о чём я хочу поговорить. И о ком.

Мужчина тут же поднял вспыхнувший взгляд на меня:

— Мы не будем говорить о ней.

— Будем. Я должен знать, пойми.

— Папа, — бросил он со стуком карандаш на стол. — Всё, что тебе нужно знать — это то, что я не хочу говорить об этой женщине.

Я поджал губы. Не люблю, когда он так упрямствует и уходит от разговора.

— Пойми, — уже мягче продолжил он. — Я не хочу вспоминать. Мне тяжело.

— Я знаю, — произнёс я. — Но и ты меня пойми — я ведь переживаю. Мне будет легче, если я выясню, что случилось.

Я протянул ладонь и схватил руку сына, заставляя бросить карандаш и чертежи, за которые он вновь принялся, посчитав, что разговор окончен.

— Тебе самому необходимо поговорить об этом. Расскажи. Тебе будет легче. И мне. Ты же знаешь — я не стану осуждать. Я всё пойму. Ты — мой сын. Чтобы ты не наделал — я всё приму. Помнишь, как в детстве. Ты всё рассказывал мне и… маме. Теперь ты так далёк от меня. Я ничего не знаю о том, что у тебя на душе. И мне это больно, понимаешь?

Виктор сжал мою руку в ответ и бережно отстранил её. Встал на ноги и прошёлся по кабинету, взъерошив волосы. Он всегда так делал, когда волновался. Он колебался и принимал решение, готов ли он рассказать.

— Тебе вряд ли понравится, то что, я расскажу.

— Я не собираюсь оценивать твои поступки. Я просто хочу знать, и понять, почему ты так страдаешь. Считай, что ты на исповеди. Если захочешь совет — попроси об этом сам.

Мужчина задумался, что ему и в самом деле слишком тяжело нести этот душевный груз в себе. А ведь есть человек, который готов с ним разделить его беды — я. Кто знает, сколько ещё буду рядом…

— Ладно, — сказал сын, приняв решение. — Я расскажу. Не хочу, чтобы ты волновался из-за неведения. Ты уверен, что ты не разволнуешься еще сильнее?

— Уверен, — твёрдо ответил я. — Я готов ко всему.

Виктор прошёл к бару и налил себе бренди. Отпил и задумался, глядя в одну точку.

— Однажды на балу я встретил одну непокорную красавицу. Она была столь же прекрасна, сколь и бесцеремонна. Я ещё не встречал подобных женщин, способных ответить достойно, даже в чём-то победить, бросить вызов, словно она мужчина. Она даже имя своё отказалась мне назвать. Этой женщиной была молодая княжна Орлова. После бала и знакомства с ней я уже не мог забыть её образ. Мне хотелось увидеть её снова, услышать, как она дерзит и снова бросает мне вызов. И я встретил её опять. В доме Волконских. Князь Павел так же попал под чары княжны. И это подстегнуло меня заключить с ним спор — я обещал сделать княжну Елену Орлову своей женой в течении месяца. С тех пор я искал способы решения этого вопроса. Девушка сторонилась меня, у меня не было ни единого шанса получить её согласие. И тогда мне подвернулась закладная на поместье Орловых. Князь Орлов проиграл его в казино, а я — выкупил, с целью надавить на Елену и заставить её согласиться на брак. Так Елена стала моей женой.

Мужчина прервался, чтобы подобрать слова для продолжения монолога, глотнул бренди. Я не показывал, но всё же разволновался — вот значит, о чём говорил мне Виктор перед свадьбой — что Елена не хочет замуж, но всё равно выйдет. Он уже нашёл способ, как не оставить ей выбора. Жестоко…

— Она стала жить рядом со мной, но как будто с каждым днём становилась всё дальше. Я поступал с ней не лучшим образом. Я вынуждал её принять меня. Но у меня ничего не вышло. Зато сам влюбился, как в последний раз. Впрочем, так оно и есть.

— Почему же ты решил её отпустить? — спросил я его, когда молчание затянулось и сын слишком сильно погрузился в свои мысли.

— Я дал клятву небесам, что если она выживет после яда и захочет уйти — я не стану её держать. Елена сделала свой выбор. Она хочет развода.

Мне было больно это слушать. Больно за сына, что его столь сильная любовь не нашла взаимности. Больно, что эта же любовь его слепила и заставляла творить некрасивые поступки по отношению к жене. Вот почему Павел вызвал его на дуэль — он знал, что Виктор обижает Орлову.

— Развод — сложная процедура. Нужна причина веская, — взял себя в руки. Сейчас этот вопрос куда важнее моих переживаний. — Что ты скажешь в Синоде?

— Не знаю пока. Придумаю. Причину, которая не очернит её. Пусть имеет возможность построить свою судьбу.

Молодой мужчина помолчал. Потом поднял на меня голубые глаза его матери и тихо попросил:

— Дай мне совет, папа. Ты думаешь, я поступал плохо?

— Сынок, — я поднялся и подошёл к нему, положив ладонь на его плечо. — Плохо или хорошо — не мне судить. Если ты сделал так, а не иначе — значит, в тот момент ты поступал единственно верно для себя. Хорошо, что ты находишь мужество признать ошибки, если они были. А любовь… Она и не такое заставляет делать. Не вини себя за то, что ты полюбил. Может быть, она сможет тебя простить? Пусть побудет у родителей, подумает о том, что у вас произошло. А потом ты поговоришь с ней. Негоже разводиться вам — вы такие молодые, красивые. У вас уже заключен брак. Нельзя, ну нельзя так просто брать и разрывать его. Вы давали клятву перед иконами. Вы перед лицом Бога муж и жена. Подумай, Витя, подумай. Не пиши пока в Синод. Повремени.

— Спасибо, отец, — обнял меня сын, совсем как в детстве.

Я сжал его плечо, опустил руку и ушёл в свою спальню. Разговор вымотал меня окончательно. Но теперь я хотя бы понимаю, что произошло.