Глава 18. Грань

Мы проходим через фойе, мимо оркестра, который всё ещё играет что-то медленное и тягучее. Богдан не отпускает меня, его рука всё так же твёрдо лежит на моей талии.

На улице ночной воздух бьёт в лицо прохладной свежестью. Я делаю глубокий вдох, и только сейчас понимаю, что всё это время почти не дышала.

– Садись.

Богдан открывает дверь машины с пассажирской стороны. Я послушно опускаюсь на сиденье. Смотрю перед собой в лобовое стекло.

Он садится за руль. Молчит. Заводит двигатель. Машина плавно трогается с места.

Мы едем в машине, город за окном плывет огнями, люди спешат по своим делам, живут своей обычной жизнью, а я сижу и чувствую, как напряжение в салоне можно резать ножом.

Богдан молчит. Смотрит на дорогу, пальцы сжимают руль, костяшки побелели. Я украдкой наблюдаю за ним – профиль, чёткая линия челюсти, сведенные брови. Он злится. Я чувствую это кожей.

– Рассказывай, – говорит он, наконец. Голос ровный, но в нём слышится металл. – Подробно. Каждое слово.

Я делаю глубокий вдох. Вечер прокручивается в голове, как заезженная пленка, и самые яркие кадры – не те, где Тихий. Совсем не те.

Его руки на моей талии. Мы танцуем, и мир перестает существовать. Я чувствую тепло его ладони сквозь тонкую ткань платья, чувствую, как напряжены его пальцы, как они чуть заметно поглаживают кожу. Он смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах читается ответный пожар. Я поднимаю руку и касаюсь его щеки – просто потому что не могу не коснуться. Потому что он близко. Потому что хочется. Он замирает на секунду, и я вижу, как расширяются его зрачки, как напрягаются желваки на скулах. Он борется с собой. Проигрывает.

Колонна. Холодный мрамор за спиной и его тело впереди – горячее, твердое, дрожащее от напряжения. Его руки на моей спине, на обнаженной коже. Пальцы скользят по позвоночнику, по ребрам, замирают на талии, притягивая ближе. Я чувствую его дыхание на своих губах – частое, сбившееся, отчаянное. Его рука на моём бедре, возле разреза. Пальцы сжимаются, поглаживают, поднимаются выше. Ещё миллиметр – и не останется ничего, кроме нас. Если бы не дядя...

Я вздрагиваю, возвращаясь в реальность. Богдан всё ещё ждёт ответа. Я должна говорить о Тихом.

– Он спросил, как давно мы вместе, – начинаю я. – Когда отношения переросли в серьезное. Я сказала, что это не его дело.

– А он?

– Усмехнулся. Сказал, что обычно пары с радостью рассказывают о таких вещах. Что я отгораживаюсь.

Богдан молчит, но я вижу, как напрягаются его плечи. Вспоминает ли он то же, что и я? Чувствует ли до сих пор жар той минуты за колонной?

– Потом он сказал... – я замолкаю, собираясь с мыслями. – Сказал, что видит, что это игра. Что я либо авантюристка, которая хочет пробиться в высший свет, либо пешка.

– И?

– И предложил перестать играть, – я смотрю прямо перед собой, на дорогу. – Сказал, что рядом с ним женщина не будет пешкой. Будет королевой. Что он не унижает женщин и не делает из них игрушек.

Снова вспышка.

Его пальцы на моей шее, большой палец проводит по пульсу – наверное, чувствует, как бешено колотится сердце. Его губы почти касаются моих, и воздух между нами плавится, искрит, горит. Ещё секунда и...

Руки Богдана на руле сжимаются так, что, кажется, сейчас треснет кожа. Я вижу, как вздуваются вены на предплечьях, как каменеет каждая мышца.

– Что ещё? – голос низкий, почти рычащий.

– Сказал, что я могу подумать. Что он умеет ждать.

Богдан резко выдыхает, будто сдерживал дыхание всё это время. Машина набирает скорость – мы вылетаем на набережную, и в окнах мелькают огни мостов.

– Это уже переходит все границы, – говорит он глухо. – Эти игры ни к чему хорошему не приведут.

Я смотрю на него, и во мне закипает всё внутри. Не знаю, откуда берётся эта смелость – может, от усталости, может, от отчаяния, может, от того, что сегодня вечером я уже столько раз смотрела в глаза опасности, что бояться просто перестала.

– Я уже в игре, Богдан, – говорю я с горечью. – С того самого момента, как задержалась на работе и принесла кофе не вовремя. С того момента, как села к тебе на колени в конференц-зале. С того момента, как согласилась на эту дурацкую сделку. – Мой голос срывается, но я продолжаю. – Я уже по уши в этой игре, и выхода нет. Так что идём до конца. Другого выбора у меня всё равно нет.

Я отворачиваюсь к окну, вжимаясь в сиденье. За стеклом проплывает ночной город – красивый, равнодушный, чужой.

– Почему ты сделал это? – вырывается у меня прежде, чем я успеваю подумать.

Богдан бросает быстрый взгляд в мою сторону.

– Что?

– Там. – Я не поворачиваюсь, продолжая смотреть в окно. Голос дрожит, но я не могу остановиться. – За колонной. Нас же никто не видел. Тихий нас не видел. Дядя подошёл позже. Это было не для публики. Не часть спектакля. Так почему?

Богдан молчит долго. Секунды тянутся, превращаясь в минуты. Я уже думаю, что он не ответит, что снова спрячется за своей ледяной маской, что сделает вид, будто ничего не было. Что я всё выдумала.

И вдруг машина резко сворачивает к обочине. Тормоза взвизгивают, мы останавливаемся под мостом, в темноте, где нас не видно с дороги. Фары гаснут. Остается только тусклый свет приборной панели, освещающий его лицо снизу.

Он разворачивается ко мне всем корпусом. Смотрит прямо в глаза. В его взгляде что-то, отчего у меня перехватывает дыхание. Что-то дикое, неконтролируемое, настоящее. Что-то, от чего внутри все обрывается и летит в бездну.

– Потому что, – говорит он медленно, растягивая слова, словно сам не может до конца поверить в то, что произносит, – кажется, игра вышла из-под контроля, Алёна.

Я не успеваю спросить, что это значит. Не успеваю даже вдохнуть.

Он тянется ко мне. Резко, стремительно, будто боится, что передумает. Его рука ложится на мою щёку – горячая, чуть шершавая, уверенная. Большим пальцем проводит по скуле, останавливается на подбородке. Приподнимает моё лицо. И его губы властно впиваются в мои.