Глава 27

В парадном зале приглашенные максисы окружили директрису и обсуждали с ней выступление выпускниц. Служащие старались как можно скорее перенести стулья к стенам, чтобы освободить пространство для танцев. Оркестр готовился к основной части вечера, официанты накрывали столы возле окон, расставляя блюда с закусками и наполняя бокалы легкими игристыми винами. Бонны отправились проверить адепток своих курсов, оставленных с горничными на время торжества.

Преподаватели держались отдельным кружком ближе к выходу и тоже делились впечатлениями об умениях девушек.

— Многие совсем растерялись, — посетовала мединна Замас, поправляя манжеты темного, закрытого платья. — Все же в их возрасте очень сложно собраться в нужный момент.

— Да здесь каждый год одно и то же, — закатила глаза дайна Монд. — Сколько с ними ни репетируй, вечно ведут себя как перепуганное стадо овец. Помяните мое слово, во время танцев обязательно кто-нибудь да устроит истерику.

— Ну что вы заранее наговариваете, — вступилась за адепток мединна Стуорд, посмотрев на дайну с укором. — Может быть, в этот год все будет благополучно. Девочки большие молодцы. Смогли себя показать, хоть им и было, наверное, очень страшно.

Господин Батли и господин Жуль отошли в сторонку и особого участия в беседе не принимали, успехи адепток их заботили меньше всего. Преподаватель словесности с интересом следил, как официанты суетятся возле столов, и намечал, чего бы ему хотелось попробовать. В отличие от добродушного, глуховатого старичка преподаватель арифметики стоял с угрюмым видом и посматривал исподтишка на гостей, в душе ненавидя их всех до единого за то, что им позволено танцевать с Хельгой Дорн, а ему — нет.

Эдман не в силах был что-либо обсуждать с коллегами и молча сидел в кресле у стены, стараясь удержать непроницаемое лицо и надеясь, что никто не догадается о его состоянии. У него перед глазами стояла Беатрис Сонар, сияющая серебристым светом своей маны во время выступления.

Когда она появилась вместе с Фулн на сцене, Эдман не мог поверить увиденному. Невзрачная адептка непостижимым образом превратилась в очаровательную, загадочную девушку, способную одним взглядом или мимолетной улыбкой пленить сердце мужчины. Как такое возможно, он не знал, но видел, что и другие максисы заметили, насколько Сонар отличалась от остальных выпускниц. И дело было вовсе не в наряде и прическе, хотя эти необходимые каждой женщине атрибуты очень шли Беатрис и подчеркивали ее грацию и природное изящество, но в ней ощущалось нечто большее. Словно она осознала свою привлекательность и захотела явить себя миру во всей красе, чтобы и другие смогли оценить этот щедрый дар богов простой смертной деве и порадоваться вместе с ней.

Но и это было не главным. Ее мана — вот что поразило всех максисов настолько, что они еле удержались, чтобы не кинуться к Сонар и не начать умолять отдать им хоть малую часть накопленной магии. Будто наваждение захватило собравшихся, они ощутили ту живительную силу чудесной, чистой женской энергии, какая сокрыта лишь в редких представительницах прекрасного пола. Недаром каждый максис, хоть раз пользовавшийся переданной маной, знал, что она имеет особый так называемый вкус, или скорее, ощущение, испытываемое вовремя усвоения энергии. У одних женщин мана казалась терпкой, будоражащей, даже немного неприятной, у других, наоборот, слишком пресной и будто безвкусной, у третьих — сладковатой и манящей. Но в Беатрис чувствовалось что-то особенное, что-то способное подарить неземное блаженство получившему это сокровище.

Как только она открыла внутренний резервуар и выплеснула в зал свою ману, сковывающий все мышцы импульс пронзил Эдмана с головы до ног. Он сидел закаменев и не мог пошевелиться. Капли холодного пота выступили на лбу, рубашка под сюртуком насквозь промокла, ему казалось, что если он сию же минуту не присвоит себе эту девушку и ее энергию, то его жизнь неминуемо оборвется.

Сонар легко совладала с невероятным количеством маны и направила ее в накопитель. Не рассчитанный на такой поток артефакт чуть не взорвался. Чудо, что Беатрис успела отдернуть руку, и все обошлось. Как только она закрыла внутренний запас, максисы в зале выдохнули и расслабились, хоть и с некой долей разочарования. Им хотелось еще насладиться этой чистой энергией, но, в то же время, они понимали, что могут в любой момент потерять голову и натворить дел.

Эдману пришлось хуже всех. Он с трудом вернул себе способность двигаться, применив успокоительное и укрепляющее заклятия. И теперь никак не мог решить, как ему быть дальше. Эта адептка имела на него слишком сильное влияние, а вечер только начинался. Ему предстояло следить за каждым приглашенным аристократом, а еще — найти тех, кто не был учтен и пришел по протекции Микаэлы. И Эдман зарекся держаться от Сонар подальше.

К тому времени как бонна Виклин ввела в зал выпускниц, гости успели перекусить, выпить по бокалу вина, а некоторые и по несколько, и теперь с интересом следили за потупившимися адептками, ожидавшими разрешения сесть на стулья у стены с правой стороны от сцены. Эдман мгновенно нашел взглядом Беатрис и поразился тому, насколько она выглядела расстроенной. Сонар стояла в самом конце шеренги девушек, прячась за спину Дорн и низко опустив голову так, чтобы не было заметно, что она плачет.

У Эдмана внутри все сжалось в тугую пружину, и он вопреки всем доводам здравого смысла и зароку не подходить к Беатрис, оказался возле нее и, скрывшись от глаз гостей за выступом стены и портьерой, закрывавшей нишу с дополнительными креслами, шепнул:

— В чем дело, Сонар? Почему ты в таком виде?

Ему хотелось расположить ее к себе и выяснить, что случилось, но голос неожиданно прозвучал хрипло и грубовато. Адептка вздрогнула и подняла на него заплаканные красные глаза.

— Это вы, профессор, — шмыгнула она носом и вздохнула с облегчением. — Простите. Мне не стоило показываться здесь. Но бонна Виклин не позволила мне уйти в дортуар.

— Это самый важный вечер за всю твою жизнь, — произнес он, стараясь смягчить тон, но голос снова подвел его. — С чего бы тебе отпрашиваться?

— Вот, — сказала Беатрис с таким отчаянием, что он не сразу сообразил, о чем она.

А потом увидел, что Сонар показывает ему испачканные темно-бурыми пятнами белые перчатки и подол платья.

— Кто это сделал? — прохрипел Эдман, сразу смекнув, что вряд ли Сонар в такой день проявила бы неосторожность и сама испортила свой наряд.

— Да неважно, — прошептала она, снова заливаясь слезами. — Все равно им ничего не будет. Бонна даже разговаривать со мной не стала.

Эдман услышал, как девушкам разрешили сесть, и сказал:

— Садись на стул и замри.

Сонар посмотрела на него огромными блестящими от слез глазами с явным недоумением, но сделала, как он велел.

Директриса на другом конце зала снова рассыпалась перед гостями пространными речами о том, как она благодарна всем за проявленный интерес к проблемам училища, а Эдман склонился к Беатрис, быстро прошептал очищающее заклинание и провел рукой по испачканному платью и перчаткам.

Адептка ахнула, тут же зажала себе рот ладошками и зашептала:

— Профессор! Вы самый сильный маг из всех. Спасибо. Я буду молиться всевидящей Идане о вашем здоровье. Спасибо.

Ее глаза совсем близко от него светились настолько неподдельным счастьем и признательностью, что у Эдмана перехватило дыхание. Он не удержался и провел пальцами по ее щеке, шепча заклятие, убирающее все следы недавних слез.

— Это самое малое, что я могу для тебя сделать, — отозвался он и поскорее отошел к другим преподавателям, истово надеясь, что в суете никто не заметил его разговора с Беатрис.

Директриса объявила начало танцев, и оркестр заиграл вальс. Наиболее бойкие молодые максисы устремились приглашать выпускниц, девушки делали реверансы и выходили с кавалерами в центр зала. Господа постарше, умудренные богатым жизненным опытом, пока присматривались, наблюдали за поведением адепток, взвешивали все за и против. Предварительные цены на контракты директриса уже озвучила, суммы разнились в зависимости от объема резервуара маны.

Самый недорогой в сравнении с остальными контракт можно было заключить с Фибиан Эфрад. Но она мало кому пришлась по душе, уж слишком зажатой и перепуганной выглядела на сцене. Большинству присутствующих в зале аристократов казалось не мыслимым привести такую девушку в дом. Контракты Сонар и Фулн стоили целое состояние, и не всякий мог позволить себе такую роскошь, да и цена была неокончательной. Все зависело оттого, сколько человек захочет заключить договор с определенной выпускницей. Если сразу несколько максисов будет претендовать на одну и ту же дайну, администрация училища проведет аукцион среди желающих, и только по его окончании назовет конкретную сумму. Все это знали те, кто не раз проходил подобные процедуры, и они не торопились сделать выбор, чтобы не создавать ажиотажа вокруг адептки, приглянувшейся больше других.

Но молодые максисы не могли подходить к выбору с холодной головой, они видели перед собой толпу хорошеньких девушек, за чьими спинами не маячили сердитые матушки, зорко следившие за каждым движением кавалера, осмелившегося пригласить их ненаглядную крошку. И, конечно, они с упоением кружили в танцах то одну адептку, то другую, позволяя себе несколько больше, чем с юными максиссами, а иногда и много больше. Ведь кроме преподавателей и бонн остановить их необузданные порывы было некому, а те не могли уследить за всеми выпускницами разом.

Поначалу Эдман еще пытался выбросить из головы Беатрис и заниматься своими прямыми обязанностями, но он очень быстро убедился, что это бесполезно. Ему никак не удавалось сосредоточиться и следить за адептками, его взгляд все время соскальзывал на Сонар. В конце концов он перестал бороться с собой и пошел на хитрость. Проходя мимо беседующей с пожилым максисом Беатрис, Эдман незаметно прикрепил к ее платью следящее заклятие, удалился на другой конец зала и с непроницаемым видом начал наблюдать за гостями. Теперь он мог улавливать все, что происходило с Сонар, и странная тревога, грызущая его изнутри с того момента, как она вернулась в зал, непостижимым образом улеглась.

Еще накануне Эдман получил от Вилмора письмо с подробной информацией о каждом приглашенном максисе, и теперь ему не составило труда вычислить всех, указанных в списке. Вот только неучтенных гостей в зале не оказалось. То ли они просто не пришли, то ли где-то скрывались. Но тогда возникает вопрос, зачем они вообще сюда явились, если не смотреть на адепток?

Сонар сначала танцевала с бледным, тощим, белобрысым юнцом, явно едва окончившим академию и только собиравшимся поступать на государственную службу. Он мямлил что-то невнятное, отчаянно краснел, когда адептка ему отвечала, и наконец признался в том, что потрясен ее выступлением. Но когда он подвел Беатрис к своему отцу, тот явно не одобрил выбор сына, буркнул пару резких фраз и отвел юнца в сторону.

Следующим Сонар пригласил щеголеватый темноволосый максис лет сорока в дорогом сером костюме и модном галстуке с алмазной булавкой. Эдман сразу узнал в нем столичного франта, известного всему высшему свету своими многочисленными любовными интрижками с замужними дамами. Совсем недавно он получил выгодную должность, благодаря одной влиятельной особе, и подыскивал себе дайну, чтобы превзойти других служащих и закрепиться на теплом местечке. Он слишком настойчиво прижимал к себе Беатрис, отчего та с трудом могла исполнять танцевальные фигуры. Эдман хотел уже вмешаться, как мединна Замас опередила его и сделала замечание чересчур разошедшемуся кавалеру. Тот, поджав губы, процедил извинения и больше Сонар не беспокоил.

Пока Беатрис и ее подруга Хельга беседовали с несколькими пожилыми максисами, Эдман успел обойти зал, приструнил парочку не в меру нахальных молодцов, увивавшихся за Фулн, и окончательно убедился, что знакомых Микаэлы здесь нет.

— Послушай, Лавинас, — обратился он к преподавателю истории, стоявшему у столов с закусками и с тоской наблюдавшему за тем, как другие развлекаются с девушками, — мне нужно отойти ненадолго. Присмотришь здесь?

— А я чем занимаюсь? — флегматично отозвался тот, потягивая вино из бокала. — Только и делаю, что смотрю. Больше-то нам ничего не позволяют.

Он с обиженным видом выпятил пухлую нижнюю губу и тряхнул темными кудрями.

— Я имел в виду, чтобы ты глядел в оба, — прошипел Эдман ему в ухо, ухватив за локоть и крепко сжав. — Тут полно тех, кто не прочь пощупать девчонок, так же как ты. Узнаю, что из-за твоего недосмотра кто-то из адепток пострадал, придушу. Уяснил?

— Д-да, — выговорил Лавинас, со страхом глядя на Эдмана, и усиленно закивал.

— Вот и отлично, — оскалился Эдман и похлопал его по спине. — Я в тебе не сомневался.

Эдман бросил последний взгляд на веселящихся в зале гостей, убедился, что с Беатрис все в порядке, и вышел в коридор.

Он отправился прямиком к воротам и отыскал в сторожке дежуривших охранников и привратника. Здесь хранился журнал, где все приглашенные максисы должны были расписаться при въезде во двор училища.

— Добрый вечер, — сказал Эдман. — Мне срочно нужен журнал посещений. Где он?

Широкоплечий здоровяк Ганс тут же подскочил, чтобы помочь отыскать требуемое, но один из воинов придержал его за плечо.

— Погоди, приятель, — сказал он поднимаясь. — Нам позволено показывать журнал только директрисе Гризар. Даже патронесса не имеет права его требовать. Так что сожалеем, как вас там. Но ничем помочь не можем.

Эдман в душе помянул упертого вояку крепким словцом, а вслух с нажимом произнес:

— Именно директриса его и требует. В зале не могут досчитаться одного гостя и одну адептку. Нужно срочно узнать, кого нет на месте. Живо доставайте журнал, пока сюда жандармов вам на подмогу не вызвали.

Охранники бросились отпирать ящик заваленного грязной посудой и запачканного жирными пятнами стола.

— Вот держите! — Второй воин протянул Эдману толстую тетрадь. — С собой заберете?

— Нет, — покачал головой он и принялся искать нужные записи, сноровисто пролистывая одну страницу за другой.

Открыв разворот, полностью исписанный подписями приглашенных, Эдман заскользил взглядом по заученным наизусть фамилиям и именам прибывших на смотрины максисов. В журнале значился сто один гость — это было ровно на одну персону больше, чем в утвержденном магической комиссией списке. Получалось, что неучтенным приглашением Микаэлы воспользовался лишь один господин. И Эдману все-таки удалось отыскать его среди сотни других.

«Атли Баренс, — прочел про себя он и пристально всмотрелся в закорючку подписи этого неучтенного максиса. Эдман потер подбородок привычным жестом, но на этот раз даже не обратил внимания на жесткую бородку, уколовшую пальцы. — Что это еще за тип? Впервые слышу. Не может Микаэла якшаться с никому не известным аристократом. Или он иностранец и только недавно прибыл в империю?»

— Нашли? — с нескрываемым любопытством спросил привратник. — И кто это?

— Да, нашел, — ответил Эдман.

Он захлопнул тетрадь, вернул ее охраннику и покинул сторожку.

На двор Камелии опустились серо-фиолетовые сумерки, предвещающие близость наступающей ночи. Темные постройки отбрасывали в тусклом свете фонарей длинные кривые тени, холодный ветер усиливался с каждой минутой, в воздухе пахло неминуемым дождем, грозившим вот-вот хлынуть на землю. В отдалении то и дело раздавалось ржание лошадей, застоявшихся в конюшне.

Эдман зашел в главный корпус и уже хотел пересечь холл, чтобы свернуть в коридор с левой стороны от лестницы, ведущей на второй этаж, как вдруг из темного угла вышла хрупкая фигура и преградила ему путь. Первой его мыслью было то, что с Беатрис что-то случилось, и она отправилась его искать, но как только девушка вышла на свет, он узнал в ней совсем другую адептку.

— Что вы здесь делаете, Хаксли? — с досадой спросил он, нетерпеливо переложив трость из одной руки в другую. — Вам нельзя покидать парадный зал.

— Выслушайте меня профессор! — в отчаянии зашептала она. — Умоляю.

— Говорите, — не на шутку встревожился он, решив, что произошло нечто серьезное.

— Не здесь, — тут же отозвалась адептка и оглянулась на звук открывшейся со стороны столовой двери. — Пойдемте.

Она схватила его за руку и потянула к лестнице, ведущей на цокольный этаж, а там отвела в тот самый закуток, где Эдман когда-то застал Сонар с подружками во время перерыва. В полумраке лицо девушки выглядело особенно бледным и взволнованным.

— Так в чем дело? — поторопил ее Эдман, недоумевая о причинах, толкнувших Хаксли обратиться к нему.

«Неужели она видела этого Атли?» — мелькнула у него радостная мысль.

Но Элиза вдруг выпалила:

— Профессор Привис, я люблю вас всем сердцем! Я не могу жить без вас и не хочу становиться ничьей дайной. Умоляю, примите меня. Я на все готова ради вас.

От такого неожиданного признания Эдман на мгновение растерялся и нечего не ответил, отступив от выпускницы к стене. Хаксли сочла, что недостаточно убедительно говорила и решила делом доказать серьезность своих чувств.

— Пожалуйста, профессор, поверьте. Это правда.

Она в одно мгновение расстегнула платье, стянула его до пояса и, схватив руку Эдмана, прижала к своей обнаженной груди.

— Я буду принадлежать только вам, — выдохнула адептка и, закрыв глаза, потянулась к нему за поцелуем.

От ощущения упругой горячей женской груди в своей ладони Эдмана бросило в жар, но он отпрянул от Хаксли и процедил:

— Да вы с ума сошли! Немедленно оденьтесь. Если нас кто-то увидит, меня обвинят в домогательствах. Причем совершенно беспочвенно.

— Здесь никого нет, — принялась как одержимая шептать Элиза, цепляясь тонкими пальцами за полы его сюртука. — Все на празднике. Нам никто не помешает.

— Да о чем вы вообще? — прошипел Эдман, хватая адептку за обнаженные плечи и с силой встряхивая. — Между нами ничего нет и быть не может. Я вас старше почти на двадцать лет. Этой осенью вы заключите контракт и отправитесь служить каком-нибудь максису.

— Нет! — выпалила она, заливаясь слезами. — Только не это. Я хочу быть с вами и больше ни с кем.

— Я не заключаю контракты с дайнами, — отрезал Эдман, пытаясь натянуть на адептку узкое платье. — Я не нуждаюсь в ваших услугах. Проявите благоразумие и не губите себя.

— Я вам не нравлюсь? — Она вдруг вся поникла, опустила голову, перестала упираться и позволила ему застегнуть платье. — Все дело в этом? Вы меня не хотите? Я думала, все мужчины хотят обладать женщинами.

Эдман схватился руками за голову и принялся увещевать наивную глупышку:

— Послушайте, Хаксли. Вы симпатичная девушка. Очень даже привлекательная. И вы обязательно встретите мужчину, который по достоинству оценит вас. Но это будет много позже. Когда вы повзрослеете и окончите службу по контракту. Это единственный путь к счастью для вас. Я не тот человек, который вам нужен. У меня скверный характер, и я не выношу посторонних в своем доме. Молоденькая дайна — это последнее, что мне нужно в жизни. Уж поверьте.

— А если бы на моем месте была Беатрис Сонар? — спросила Элиза и впилась в него требовательным, горящим взглядом. — Вы бы тоже отказали ей?

У Эдмана пересохло во рту. На мгновение он представил, что вместо Хаксли его руки ласкают обнаженную Сонар, ему стало невыносимо душно, и он глухо сглотнул.

— Молчите, — усмехнулась адептка и отступила от него к лестнице. — Значит, это правда. Вы влюблены в нее, поэтому не желаете иметь со мной ничего общего.

— Перестаньте нести всякую чушь! — рявкнул Эдман с такой злостью, что Элиза в страхе попятилась. — Я уже сказал, что мне не нужна дайна. Ни вы, ни Сонар, ни кто бы то ни было еще. Я здесь работаю преподавателем, а не подыскиваю себе бестолковую девицу в приживалки. У меня своя налаженная жизнь, и я ни в кому не нуждаюсь. А теперь чтобы духу вашего здесь не было. Если через пять минут я не обнаружу вас в парадном зале мило беседующей с гостями, пеняйте на себя. Ясно?!

Элиза принялась кивать, а в ее синих глазах отразился ужас. Она бросилась наверх и помчалась, не разбирая дороги.

— Да чтоб вас всех! — прорычал Эдман и грохнул кулаком по стене.

Резкая боль немного привела его в чувства, и смятение, вызванное нежданным признанием, потихоньку начало отпускать. Но гнев все еще клокотал в душе Эдмана, и он решил поскорее вернуться в зал, отыскать Атли Баренса, потолковать с ним как следует и тут же убраться из Камелии раз и навсегда.

Следящее заклятие, прикрепленное к платью Сонар, развеялось в тот миг, когда Эдман отдалился от нее на приличное расстояние, поэтому теперь он собирался снова применить нужную формулу, но войдя в зал, понял, что Беатрис здесь нет.