Глава 4 · Контроль

Стоя так близко, он прекрасно видел и мой полный ненависти взгляд, и то, как я задрожала.

Это была рефлекторная реакция тела, не имеющая ничего общего с желанием, которое он вообразил себе. Всего лишь непривычная и, что ни говори, пугающая беспомощность.

Дин наклонился, коротко лизнул мои губы, а потом легко и непринуждённо, как если бы не делал ничего особенного, потянул вверх мою футболку вместе с так и не расстегнутым лифчиком, перекинул то и другое за голову так, чтобы ткань не закрывала ему обзор.

Он коротко выдохнул, а я отвернулась, зажмуриваясь.

Это нужно было просто перетерпеть. Собраться, с силами и выдержать, чтобы утром убедить себя в том, что ничего этого не было.

А ещё — сдержаться прямо сейчас и не плюнуть ему в лицо, потому что от взгляда, задержавшегося на моей груди, по спине побежали мурашки.

Костяшки пальцев Дина медленно скользнули вниз от моих ключиц до сосков.

— Если бы ты только знала, как охрененно сейчас выглядишь. Злая, возбужденная, в задранной одежде. Посмотри на меня, Джулия.

Я коротко и с силой выдохнула, зажмуриваясь крепче, до дрожащих ресниц, но не собираясь ему подчиняться.

Положив сухие и тёплые ладони мне на рёбра, Дин обвёл мои соски большими пальцами.

— Если ты будешь отворачиваться, я завяжу тебе глаза. И каждое следующее моё прикосновение будет для тебя сюрпризом.

Это не было ни обещанием, ни угрозой, — просто констатация факта.

Даже мягкий свет лампы ударил по глазам слишком резко, когда я повернулась и посмотрела на него.

— Ублюдок.

Самое мягкое, что я могла сказать ему.

Он улыбнулся мне понимающе, порочно и так красиво, а потом обхватил меня за талию, наклонился и накрыл губами левый сосок. Отстранился, давая воздуху коснуться влажной и болезненно чувствительной кожи, и поцеловал снова, а потом еще раз, и еще, и еще.

— Говорят, ты даже в старшей школе была самой серьезной. И не было ни одного мальчика, которому ты разрешила бы подобное, да, Джулия?

Следующий, — такой же мягкий, — поцелуй пришелся в солнечное сплетение, потом под ребра. Не давая мне опомниться, Дин обвел контур моей груди губами, а потом легко-легко, не причиняя боли, но вырывая очередной постыдный судорожный вздох, сжал сосок зубами.

Волна слишком сильного, нездорово острого возбуждения стремительно поднялась по позвоночнику, выжигая способность мыслить вообще. Я запрокинула голову, пытаясь восстановить дыхание и опомниться, на деле же — подставляясь под эти прикосновения так отчаянно.

— Даже Джиму Мортагу. А он ведь был первым, кто касался тебя, не так ли?

Знакомое имя привело в себя.

Я дернулась, попыталась поймать взгляд Коула, не думая в этот момент ни о чем, кроме того, что он…

Он выпрямился и привлек меня к себе ближе. Непререкаемым хозяйским жестом сжал мою задницу, и я едва не застонала, оказавшись прижатой грудью к его рубашке.

— Я же сказал, что знаю о тебе все. Не только имя первого парня. Даже какие трусики ты обычно носишь. Спортивные, удобные. Никакого кружева. Ничего легкомысленного. И, конечно же, никаких мужчин, кроме него. Только работа и такие сладкие сны о переводе.

Я не могла заставить себя открыть рот, чтобы послать его к чертовой матери, — слишком боялась, что голос дрогнет, подведет.

— Я знаю, что тебе нужно.

Он закончил тихо и так уверенно, что внутри у меня что-то оборвалось.

Будто подкрепляя свои слова действием, Дин резко, на грани откровенной грубости, принялся расстегивать мои джинсы, все так же глядя в глаза.

При мысли о том, что через секунду он увидит именно то, что ожидал, я все же вспыхнула, и мгновение спустя возненавидела его еще сильнее, потому что щеки начали разгораться.

Его довольный смешок прокатился по коже, как разряд тока.

— Что и следовало доказать.

Он быстро провел пальцами по тонкой и легкой ткани белья, а после встал с кровати, чтобы стянуть джинсы с моих ног.

Момент был самым подходящим, чтобы хотя бы слегка лягнуть его, но стоило мне только попытаться, как он снова оказался ловчее.

Очередной звон цепи показался откровенно непристойным,а Коул прижался ко мне сзади, одной рукой накрыв грудь, а другую оставив лежать поперек живота.

— Хочешь, чтобы я тебя заставил? Никакой ответственности за происходящее, да, детектив?

По сути, это был не вопрос, да я и не успела бы ответить, потому что на очередном моем вдохе он с нажимом провел обеими ладонями вниз по моим бедрам, стягивая белье. Почти срывая.

И именно от этого захотелось закричать и забиться в его руках. Воздух в лёгких кончился, и мне показалось, что я сама шагнула, а теперь лечу в чёртову бездну, даже зрение поплыло.

Я попыталась пошевелиться, чтобы вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над чем-то, но Коул не позволил.

Лёгкий, скорее игривый, чем болезненный шлепок заставил подавиться с таким трудом добытым вдохом.

— Стой смирно, малышка.

Он снова был прямо передо мной, — успел сменить положение, пока я тщетно старалась отдышаться, — а я смотрела на него и не могла совладать с дрожью, сотрясавшей всё моё тело.

Дин видел.

Его взгляд снова задержался на моей груди, опустился ниже.

— Это даже лучше, чем я думал, — видеть тебя голой, когда я всё ещё одет.

Пока он не сказал, я даже не заметила и не придала значения, а теперь не успела ни возмутиться, ни возразить.

На этот раз он не касался ладонью, а, дразня, провёл кончиками пальцев, растирая липкую и густую влагу, заставляя дрожать ещё сильнее.

Единственное, что я понимала в тот момент, это то, что не могу отвести от него взгляд.

Лицо горело, дышать было нечем, и сердце заходила так отчаянно, а Дин тоже продолжал смотреть. Не просто в глаза, а прямо в душу, не переставая ласкать меня пальцами — так нежно, мучительно неторопливо, и до стона откровенно.

Сознание и зрение теряли фокус, и мир сжался до размеров этого номера, потому что и в этом тоже он не солгал — ему нравилось. Удовольствие, которое он получал от происходящего, было настолько глубоким, искренним и тёплым, что передавалось вместе с дыханием, оседали на влажной коже.

Он никуда не торопился, и время растянулось в вечность, в которую я безнадёжно проваливалась с каждым его касанием.

Дин знал, что делал. Безумное, дурманящее, лишающее воли и связи с реальностью удовольствие выжигали последний разум. Я задыхалась и уже дышала им, послушно замерев, не боясь, но послушно ожидая.

Он придвинулся ещё немного ближе, провел ниже уже тремя пальцами и принялся массировать самое чувствительное местечко с идеально верным нажимом.

Его дыхание тоже сбилось.

Я зажмурилась из-за капли пота, попавшей в уголок глаза, но прекрасно слышала, как сильно ему не терпится.

Занимаясь мной, доводя меня до такого состояния, он и правда, не подумал раздеться.

Как если бы ещё не решил, заслужила ли я того, чтобы он меня трахал.

От этой мысли, — от того, что сама перспектива этого не казалась мне фантастикой, — я судорожно поймала губами воздух.

Дин убрал руку. Провёл ладонью по внутренней стороне моего бёдра, коснулся моего соска быстрым и горячим поцелуем, а потом его ладонь снова прижалась ко мне там, где её, оказывается, так отчаянно не хватало.

— Дин!.. — я почти застонала на выдохе

Он замер.

От понимания произошедшего, от головокружительных ощущений хотелось завыть.

— Повтори, — его голос дрогнул.

Он не двигался, как будто опасался сделать что-то совершенно запредельное, сорваться.

Я тряхнула головой, потому что скорее согласилась бы на пулю в собственный висок, чем сделать это.

Вена на шее Коула билась так сильно.

Придержав за бедро, он снова двинул рукой — так медленно. А потом снова.

Я подалась ему навстречу, но Дин не позволил мне пошевелиться.

— Повтори, Джулия.

Ещё одно поглаживание, которого вдруг стало так мало.

Его пальцы соскользнули ниже и замерли так, что я рисковала бы вывернуть себе руки, будь у меня чуть меньше выдержки, — колени сами собой разъехались шире.

Дин сжал мой подбородок, на этот раз откровенно требуя смотреть себя в лицо.

— Если ты будешь упрямиться, я заставлю тебя кричать моё имя.

Он не угрожал, не давил и точно не причинял мне боли, но, глядя на него, я понимала, что он может это сделать.

И лишь теперь я начинала понимать, что такое Дин Коул на самом деле. Он в самом деле мог заставить меня кричать своё имя. Он мог заставить плакать и целовать ему руки, захлебываясь этими слезами, дрожа от нетерпения и не помня никого и ничего, кроме него.

Он умел управлять людьми. Умел быть таким, чтобы его хотели, — без памяти, без оглядки, без опасений.

Он снова двинул рукой, а потом убрал её.

— Дин… — новый стон вышел почти мучительным, едва ли не умоляющим.

Глаза Коула потемнели.

Он не ответил, вообще ничего не сказал,но принялся расстегивать свою рубашку.

— Смотри сюда.

Даже если бы я хотела, не смогла бы отвернуться. Его пальцы не дрожали, высвобождая пуговицы из петель, и по мере того, как ткань расходилась, мне становилось ещё труднее дышать.

Бросив рубашку прямо на пол, Дин пропустил мои волосы между пальцами, положил ладонь на затылок и сжал пальцы.

— Давай, малышка. Сделай мне приятно.

Даже это чудовищное обращение не резало слух.

Он дышал тяжело и часто, и аромат парфюма, смешавшийся с запахом его кожи, сносил последние ограничения.

Когда он притянул мою голову ближе, я не подумала сопротивляться. Послушно провела раскрытыми губами по груди, накрыла ими его сосок, чтобы именно так, обжигая горячим и влажным дыханием, приласкать языком.

Дин оказался приятным на вкус.

В том, чтобы ласкать его вот так, не было ничего постыдного или отвратительного, к тому же теперь мне было хорошо слышно, как сильно бьётся его сердце.

Отстранившись так же, как отстранялся он, я поцеловала ниже, — медленно, внезапно, — я мазнула губами по рёбрам, потом снова поцеловала над сердцем.

Его пальцы сжались в моих волосах сильнее.

— Молодец. Хорошая девочка.

В голове шумело так сильно, что даже такая похвала не вызвала во мне протеста.

Вся моя кожа будто истончилась и горела. Я уже готова была сама потереться о него, чтобы продлить прикосновение, усилить этот контакт.

Но Дин, хоть и не мог не видеть этого, остался непреклонен.

Быстро, очень по-деловому расстегнув свой ремень, он снял брюки вместе с бельем, небрежно бросил их вслед за рубашкой.

Я задержала плывущий взгляд на его члене.

Больше, чем у Реджинальда. Уже крепко стоящий.

— Нравится? — глухой, севший голос Дина ударил в затылок.

Он знал, что да.

Знал, что я уже потеряна настолько, что готова заскулить от нетерпения.

Обняв меня так, чтобы мы оказались тесно прижаты друг к другу, он легко и щекотно провёл ладонями по моей спине.

Поймал губами губы на вдохе, — всего на секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы он направил свой член так, как ему было надо.

Так, чтобы он проехался по мне вместо его ладони или пальцев, и от остроты этих ощущений я прогнулась в его руках.

Цепь откровенно непристойно зазвенела.

Дин сипло засмеялся.

Держа меня за талию так, чтобы я больше не смела дернуться, он потерся о меня снова, а потом опять.

— Дин…

Его имя сорвалось с языка уже так легко.

Жест, которым он сжал волосы на моём затылке, оказался таким привычным.

— Заставить бы тебя просить… Но не сегодня. В следующий раз.

Он потянулся, чтобы ослабить цепь, и когда она поехала вниз, я могла бы упасть, но Дин подхватил.

Усадив себе на колени, он снова погладил мою спину и плечи, а потом заставил немного приподняться и опустил на свой член.

Он вошёл легко, — я уже давно была готова, — но с губ все равно сорвался короткий беспомощный стон.

Дин придержал меня, давая немного привыкнуть, а я дышала приоткрытым ртом, потому что он и правда был большим и твёрдым. Таким, что хотелось заерзать, устраиваясь на нём.

А он опять перехватил меня за затылок, удерживая взгляд.

— Запоминай. Это твоё место в жизни, детектив.

Сжав мои бёдра так крепко, что на них вполне могли остаться синяки, он насадил меня на себя раз, другой, третий.

Остановился, позволяя отдышаться, а потом потянулся к наручникам, одновременно входя в меня глубже.

Сведённые от напряжения руки задрожали, стоило ему только расстегнуть крепления, и мне не осталось ничего другого, кроме как обхватить его плечи.

Больше времени на то, чтобы привыкнуть, Дин мне не оставлял. Он так и не позволил двигаться самостоятельно, направлял меня сам, задавая жёсткий ритм, за которым не оставалось ни стыда, ни растерянности, ни злости, ни страха. Только ощущение его члена во мне и иллюзия того, что весь мир в самом деле отправился в пропасть.