2

Его величество выздоравливал медленно. Я бывала у него каждый день, проводила часы в его кровати, смешила его различными историями из жизни двора, и со мной он скорее возвращался в реальный мир. А я чувствовала, что пока он слаб, не стоит огорчать короля разными сплетнями и пересказом моих стычек с королевой или с прочими врагами. В храмах звонили колокола, на улицы столицы выставили бочки с вином и угощения в честь выздоровления короля. Священники на всех кафедрах славили Создателя, что не оставил страну в руках малолетнего наследника, которому ещё надо набраться мудрости и опыта. – Знаешь, Софи, я решил уделять больше времени Карлу, – сказал Жан. – Олень показал мне, что жизнь скоротечна и может прерваться в любой момент. Он был ещё слаб, хотя не подавал виду. С первого дня, как очнулся, принялся ходить по спальне с тростью, заметно прихрамывая на левую ногу. Целители были единодушны: воскрешение короля подобно чуду, но у всякого чуда есть границы. Шёпотом они говорили, что дни его величества сократятся из-за павшего оленя. Наверное, Жан и сам предчувствовал, что случившееся не пройдёт даром. Но магия его текла по жилам ровно, пусть и нити порой прерывались в больной ноге, но всё это больше не угрожало жизни моего короля. За неделю он окреп настолько, что уже мог заниматься государственными делами. Мы стали видеться на менее долгий срок, я больше не могла часами просиживать в его спальне, нежиться в его объятиях и рассказывать свои сны. Теперь они были яркими и красочными. Пару дней назад лекарь кардинала, приставленный ко мне, подтвердил, что я в тягости. Я упросила его преосвященство, чтобы пока эта новость была тайной, потому что боялась, что даже радость может пошатнуть здоровье Жана. Кардинал со мной согласился. Но долго скрывать я своё положение от него не собиралась. Не смогла бы. Он и так спрашивал, что во мне изменилось? – Ты словно сияешь изнутри. Свет неяркий, но ровный. – Я рада, что ты вернулся, – шептала я и крепче прижималась к нему. Вдыхала его запах, верила, что даже грядущий суд, затеянный мужем ничего не изменит. Не вырвет меня из объятий короля. Даже сам Создатель повелел нам оставаться вместе. Кажется, с этим смирилась и королева. Она всё ещё поджимала губы, когда видела меня, с неохотой отвечала на мои приветствия и поклоны, как и вся е свита, но всё же не говорила гадостей. Даже прислала мне небольшую жёлтую брошь из яшмы, в ответ я поблагодарила её величество и попросила принять от меня в дар заколку с рубинами. Мы обе знали, что носить эти драгоценности не станем. Но таков был обычай. Мы примирились с наличием у короля другой женщины. Заключили некое подобие пакта о ненападении. И точкой этого договора должен был стать суд папского легата. – Это будет для вида, – не раз говорил мне Жан даже в присутствии дофина. – Состоятся два заседания, потом вынесут вердикт, и твой муж отбудет восвояси. А когда мы остались наедине (король пригласил меня на прогулку по лабиринту), он спросил: – Ты виделась с мужем, о чём вы говорили? Знаешь, я бы с радостью услал его на какую-нибудь войну, но не губить же прочих ради одного дурака? – Ты ревнуешь меня? Это высшая награда после твоей любви, – смеялась я и выложила всё, что случилось в доме сельского старосты, где нашёл себе приют Роберт. Жан выслушал мой отчёт с хмурым видом. Он стал хромать ещё больше, наверное, ему было нельзя ходить долго, но никто, даже целители, не могли остановить короля в его стремлении жить. Наверстать упущенные в постели дни, не дать страху, появившемуся у Жана в последние дни, завладеть его разумом. Он вдруг понял, что короли тоже люди из плоти и крови. И пусть они наделены особой магией – исцелять подданных – всё же их силы могут закончиться в самый неподходящий момент. Одно дело видеть это на примере других монархов, даже собственного отца, совсем иное – ощутить дыхание вечности на своём лице. – Обещай мне, Софи, что после суда, а я позабочусь об этом со своей стороны, ты больше не увидишь мужа. Не поедешь к нему, даже когда он станет умирать и звать тебя, чтобы проститься! Король вдруг резко остановился, обернулся ко мне и посмотрел так, будто подписывал Роберту, графу Моран, смертный приговор. – Обещаю. Всё что угодно! Я могу отречься от всех ради тебя! Я взяла его за руку и заглянула в глаза. Тут же подумала, что дала обещание опрометчиво: официально мой ребёнок будет сыном или дочерью моего мужа, и я не смогу отказать ему в  том, чтобы увидеть его. Присутствовать на крестинах, на праздновании дня ангела. Но всё это было пока так далеко, а Жан близко. Я видела, как его взволновала моя встреча с Робертом, и была готова на что угодно, чтобы убедить его: мне нужен только он. Не муж, не другой мужчина. – Если бы ты не очнулся, я бы вскоре последовала за тобой. Умела бы с тоски. С горя. Я не строила планов на жизнь после тебя. У меня её не будет. Кажется, что-то в нём дрогнуло. Смягчилось. Он обнял меня, мы отправились к тому самому гроту. К его заветному месту. – И всё же ты слишком долго была с ним наедине, – вернулся он у этой теме, когда мы полакомились ломтями вяленого мяса и запили всё это холодным вином. В гроте мы были отрезаны от всего мира. И мир, даже королева, не могли нашёптывать Жану гадости про меня. – Так посоветовал его преосвященство, чтобы это стало аргументом в мою пользу на суде. Я вела себя, как обычно. И смешила своего короля, заставляла забыть обо всём на свете. Даже о подозрениях. Я ластилась, подныривала рыбкой, кидалась в него горошинами спелого винограда, а потом слизывала сок с его губ. И отдалась ему снова, как в первый раз. Мы любили друг друга с тем оттенком нежности, с которым встречаются люди после долгой разлуки,  с той пылкостью, свойственной им же, познавшим горечь возможной утраты. И уже после всего, когда наша страсть истощила нас, я призналась, заглядывая снизу вверх в любимое лицо: – Я беременна, мой король. У нас будет ребёнок.