Глава 20. 1

Обычно дамы ехали в каретах с приспущенными шторами. Верхом скакали половину пути дофин и король, возглавляющие процессию, позади них чинно и неспешно на осле, подобно Сыну Бога, держался кардинал, которому прислужники церкви бросали под ноги ветви омелы. После всех министров, не утруждающих себя верховой ездой, приближённых кавалеров и прочих блистательных особ. Должна была ехать я, но выпросила у Жана позволения последний отрезок пути от ближайшего пригорода проделать верхом. Мама в письме, которые я писала домой часто, говорила, что я возгордилась. Вознеслась больше, чем мне было уготовано судьбой. «Будь счастлива этим, дочь моя. Не старайся выторговать ещё милостей, Небо не любит гордецов». А я не слушала. И пусть за жарким летом наступила осень, я знала, что моё солнце по-прежнему сияет на небосклоне! В герб маркизы де Тулес добавили белую голубку – символ благой вести. Я была любима, мой мужчина хоть и не был моим мужем. Всё-таки принадлежал мне больше, чем законной супруге. Я была знатна, богата, передо мной открывались почти все двери, мне кланялись вчерашние враги. Или улыбались в лицо, не смея обвинить в прелюбодеянии. Наконец, я носила ребёнка от любимого мужчины. Да, я была слишком счастлива и не желала останавливаться. Лекари, теперь их у меня было три с многочисленными помощниками и личная акушерка, хотя до родов ещё оставалось уйма времени, а живот не был даже заметен под платьем, все в один голос твердили, что я создана для родов. Верховая езда шагом не могла повредить мне, а самолюбию моих недоброжелателей – вполне. И вот этот день настал. Жан в последнее время баловал меня всё чаще и не смог отказать в этой тщеславной малости. Подданные не знали меня, так я думала. Но стоило проехать мимо, как в толпе, до этого выкрикивающий приветствия, послышались недобрые возгласы. – Купеческая девка, возвращайся к мужу! – Слава королеве! – Скройся, бесстыжая! В мою кобылу полетели гнилые яблоки раньше, чем стража успела оттеснить бунтовщиков. Одно из них попало в шею кобылы, и мне стоило немалого усилия, успокоить её. К счастью, к тому времени я почти овладела искусством верховой езды, и больше не боялась, что лошадь понесёт или сбросит меня. Я была уже не той Софи, которую легко запугать, но позволила слугам помочь мне спуститься и пересела в карету на мягкие подушки. – И ты не испугалась? – спросила Николетт, сопровождавшая меня. Сейчас она смотрела на меня с примесью страха и восхищения. – Нет. Я боюсь только немилости Создателя и короля. Всё остальное мне нипочём. Подавила приступ дурноты и улыбнулась. Так бесславно закончился мой въезд в столицу. В королевском дворце уже всё было готово к моему появлению, но спустя пару часов после того случая, мне пришлось лечь в постель и вызвать лекарей. Всем руководила Анни. Она стала моей главной горничной, и ей не надо было повторять дважды, что моё недомогание следует держать в секрете. –Я за вас живота не пожалею, ваше сиятельство, – поклонилась она. – Вы избавили меня от эти пятен на лице, а руки можно и прикрыть! И дали столько денег, что я теперь настоящая богачка! Всю жизнь за вас буду Создателя молить! – Позже, – кивнула я, морщась от боли внизу живота. – Пока никого не пускай с визитами! – Рене держит оборону, ваше сиятельство. Она хоть и вертлявая, но толковая и хитрая. Любому зубы заговорит. Анни успокоилась только тогда, когда поняла, что Рене не посягает на её власть главной горничной. Она даже целителям замечания делала, чтобы не тревожили меня понапрасну. Робко, в виде предложения или совета, но делала. Лекари осмотрели меня по очереди, потом о чём-то тихо шушукались у окна, и по их лицам, подглядываниям в мою сторону, я поняла, что они опасаются выкидыша. А я была спокойна, будто и не было никакой опасности. Если бы дитя внутри меня угрожала опасность, я бы почувствовала. Вечером должен был состояться бал по поводу возвращения королевского двора в столицу. Сейчас же Жан проводил Тайный совет, и я просила не докладывать королю об угрозе. На словах передала, что я отдыхаю, так как устала в дороге. И всё же скрывать долго при дворе ничего не получится. Лекари строго-настрого приказали мне лежать в постели неделю, а лучше две, пока дело не станет более ясным. Лишь опытная акушерка улыбнулась и махнула рукой. – Мужчины в таких делах несведущи, дорогая миледи, – шепнула она мне украдкой. – Всё у вас будет хорошо. Это вы перенервничали, бывает. А лежать без толку долго тоже нельзя, дитя должно внутри вас быть готовым к испытаниям. Крепким быть. Через пару часов явился король. Я встретила его в постели, но велела Рене уложить мне волосы и обновить макияж. – Всё нормально, Жан. Мы крепкие, – с улыбкой сказала я королю. Он заглядывал мне в лицо, хмурился. И успокоился только тогда, когда я, как прежде, начала смеяться и есть принесённый им шоколад. – Бунтовщики схвачены. Их будут судить за измену короне, – произнёс он таким тоном, что я похолодела. Я ещё не видела короля таким разгневанным. Грозной силой, перед которой хочется склонить голову, пасть на колени и молить о пощаде. Даже если не знаешь своей вины. Он не кричал, не угрожал, но в глазах читалась ненависть и желание уничтожать. Карать. – Прошу вас, ваше величество, не следует казнить их. Народ возненавидит меня ещё больше. – Пусть, Софи. Лишь бы боялись. Когда боятся, рано или поздно начнут обожать. Так говорил мой отец, и я вижу, что он был прав. Жан всё ещё держал мою руку, но мыслями был далеко. Я видела, как его губы превратились в тонкую линию, а глаза зажглись незнакомым доселе блеском. Теперь передо мной был не любящий и готовый исполнить любой каприз мужчина, а монарх, не терпящий инакомыслия. Меня с детства приучали к мысли, что власть короля от Создателя, поэтому всякое осуждение этой власти должно сурово караться. И я понимала, где-то даже разделяла гнев Жана, но знала и другое: казнят этих – будут другие недовольные. Партия королевы и рассчитывала на то, чтобы показать: я несу в страну смуту. Раскол. Глас народа – глас Создателя. А добрая королева ни при чём. – Обещай мне отложить решение о судьбе бунтовщиков, пока я не встану на ноги. – Хорошо, Софи. Раз ты за них просишь. Жан погладил меня по руке, поцеловал в лоб и встал. – Но не думай, что так ты заслужишь их благодарность. Я и не думала. Мне надо было время посоветоваться с теми, кто умнее меня. И через две недели решение было найдено не без помощи его преосвященства: не можешь не карать, так карай с видом усталой обречённости. С болью на лице и звонкими монетами в руке, раздающей милостыню. Через месяц казнили двоих зачинщиков, остальных четверых, которым уже накинули верёвки на шею, громогласно помиловали. За неделю до этого королева вернулась из своего религиозного похода, но сказалась больной и на казни не присутствовала. Я же нашла в себе мужество и стояла на крытом помосте рядом с королём. Он взял меня за руку и при всех поцеловал её. В тот же месяц я выделила деньги из личных средств на постройку монастыря и приюта для девочек-сирот под покровительством Святой Норы. Как бы то ни было, но больше в мою сторону при дворе или во время официальных празднеств в столице нелестных выкриков или полунамёков не было. – Миледи Софи, – королева Христина снизошла до того, чтобы лично обратиться ко мне только во время рождественского бала, когда мой живот уже не могли скрыть ни пышные платья, ни иные ухищрения. Я сделалась слегка неповоротливой, но по-прежнему любила танцы. И радовала своего короля цветущим внешним видом. Беременность шла мне, и никто не знал, как тяжело мне даётся поддерживать милый нрав и всегдашнюю веселость. Меня одолевали страхи за будущее, но уж перед королевой, которая в последнее время начала стремительно стареть лицом, я их не выскажу. – Ваше величество. Я наклонила голову и присела в книксене. – Желаю вам в Новом году благополучно разрешиться от бремени здоровым ребёнком. Это будет большой праздник для всех. Я рожала дочь, я знаю. И с улыбкой прошла мимо, не обращая внимания на излияния моей благодарности.