ГЛАВА 17

Василиса

Думала ли я за эти годы, что скажу, случись мне снова встретиться с Марком? Да, сотни раз. И об этом, и о том, что, может, не так нужно было уйти, по-другому как-то поступить? Все всем высказать. Разбить, уходя, всю посуду. Никогда не проводить ту ночь с Арсением, которая не отпускает до сих пор. Или наоборот — проведя ее, не сбегать, а гордо бросить признание в лицо Марку и увидеть в его глазах боль и ярость сродни своей. Но с другой стороны… что, если, поступив так, я не увидела бы в нем отражения собственных эмоций, а только безразличие? Это бы окончательно раздавило меня или нет? Первое время доводила себя этими мыслями до состояния, граничащего с истериками. Сидела в постели ночами, сгрызая ногти, не в силах унять болезненно бухающее в груди сердце. Злилась, мучилась, плакала и все пыталась забыть. Но ничего не забывалось. Зато постепенно все будто стало выцветать. Каждая эмоция потеряла прежнюю остроту, слезы из соленых стали пресными. Злость и обида трансформировались сначала просто в печаль, а потом и вовсе обратились безразличием, утратив все краски. Просто иногда, глядя фильмы, где были эпизоды, схожие с этими событиями в моей жизни, я стала бесстрастно констатировать тождественность ситуаций, но уже не страдала и не примеряла на себя чужие реакции на подобное. Так, словно та ночь стала тоже не событием моей жизни, а чьим-то чужим киношным эпизодом. И вот сейчас, стоя неподвижно на больничном крыльце, я не могла возродить в себе ничего из того, что испытывала к Марку. Вот просто совсем ничего. Хотя помнила каждую его физическую черту и с легкостью отметила изменения.

Марк был привычно безупречен: от его дорогущих туфлей ручной работы до идеальной стрижки и модной щетины строго определенной длины на его щеках и подбородке. Каждый предмет гардероба сидел на нем так, будто был сотворен руками искусных мастеров специально для него… хотя так оно, скорее всего, и есть. Он всегда придавал большое значение тому, во что одет и как вообще выглядит. И сейчас ничего не изменилось. Рубашка, ремень, штаны, часы, равные стоимости небольшой квартиры… ничего случайного. Все стильно, выдержано, идеально. Ну да, Марк… он такой… Марк. С момента его прихода из армии я никогда не видела его в джинсах или хоть немного небрежно одетым. Даже будучи нетрезвым, он никогда не был расхристан и неряшлив. И тогда это мне в нем очень нравилось, заставляя за ним тянуться, борясь со своей вечной рассеянностью. Рядом с ним мне было важно не расслабляться, следить, как я выгляжу, соответствую ли ему. И мне тогда казалось, что это хорошо. Сейчас, спустя время, я отдавала себе отчет, что собой почти и не была в то время. Я пыталась быть кем-то другим, такой, какой, как мне казалось, место рядом с парнем уровня Марка. Сейчас же точно знаю, что долго этого бы не выдержала. Постепенно или сломалась бы или загнала себя. Так что хорошо, что все так, как оно есть.

Марк поднялся ко мне и остановился напротив, сунув руки в карманы брюк и оглядывая меня с ног до головы.

— Ты сейчас прямо как в юности, — без особого выражения сказал он. — Не такая, какой я тебя помню в то время… в последнее время, в общем.

Я подумала, что наверняка растрепана, да и одежда после пляжа и моего нервного демарша не в лучшем виде. Раньше бы я, скорее всего, смутилась и стала бы все одергивать и поправлять, пытаясь создать хоть видимость порядка. Но сейчас мне было все равно. Я просто сложила руки на груди и окинула его ответным оценивающим взглядом.

— Зато ты именно такой, каким я тебя запомнила, — ответила, поддерживая этот его лишенный эмоций тон.

— Я сожалею о болезни твоей мамы, Василиса.

Я, закусив губу, кивнула и буркнула «Спасибо». Не знаю, как нужно отвечать на слова сочувствия.

Марк шумно вздохнул и зачем-то посмотрел куда-то вверх, его рот искривился, как от горечи, и он шагнул еще ближе и протянул руки.

— Могу я хоть обнять тебя, что ли? — почти невнятно пробормотал он.

— Думаешь, стоит это делать? — я не отшатнулась и только невольно нахмурилась от пахнувшей на меня смеси запахов — эксклюзивного парфюма, кофе, табака и тонкой кожи его пиджака. В принципе, приятный запах, но у меня вызвал резкое отторжение.

— Нет, наверное, — Марк опять быстро сунул руки в карманы, а я еще раз посмотрела на него с ног до головы.

Нет, конечно, рассуждая с позиции той прежней меня сложно себя упрекать за увлечение этим мужчиной. Каким бы я не считала Марка сейчас и насколько бы не была обижена на него раньше, стоило признать один неоспоримый факт. Он действительно красив, настоящей мужской красотой, не приторной, столь модной сейчас, и не такой дикой и необузданной, как у Арсения, но однако же. Тут же захотелось себе врезать. Опять я это делаю. Именно то, что делала всегда, сколько себя помню, и что старательно старалась в себе искоренить. Сравниваю. Всех, любого встреченного мужчину я вольно или невольно сравниваю с Арсением. Чтобы я с собой не делала, но это оставалось неизменным, и неважно, насколько сильно меня это злило. Это как некое действие на уровне инстинкта, совершенно рефлекторно. Один взгляд, и щелк — в голове происходит чертова сверка с эталоном. Вот что за чушь в голову лезет! Я тряхнула головой, гоня это, а Марк, видимо, принял это движение на свой счет.

— Васенька… то есть, Василиса, можем мы поговорить? — быстро сказал он, выставляя перед собой руки, словно я собиралась обратиться в бегство.

— Не знаю о чем, — покачала я головой. Многовато для меня разговоров за один день.

— О нас.

— Нас? Сомневаюсь, что мы когда-то на самом деле были, — возможно, когда-то мне хотелось произнести эти слова гневно и трагично, но сейчас они прозвучали просто сухой констатацией факта.

— Были, — сначала, вроде, возразил Марк, но потом сдулся. — То есть, в какой-то момент мне так казалось.

— А потом ты перекрестился, и все прошло? — усмехнулась я.

Нет, мне не было ни больно, ни даже забавно. Никак…

Марк оглянулся и кивнул поздоровавшимся с ним двум пожилым женщинам, входящим в больницу. Их по их взглядам несложно было догадаться, какие выводы они сделали, увидев нас двоих, стоящих так близко. Ну да, здравствуй, маленький город и его сплетни. Хотя, о чем я? Разве в московской тусовке в своем кругу не то же самое? Сегодня ты пожмешь руку кому-то на улице, а завтра вам припишут любовную связь с извращениями, общих детей и развод с мордобоем. Марк скривился, как от кислятины, когда женщины скрылись в здании.

— Вась, давай уйдем отсюда, а? Удели мне полчаса. Одна чашка кофе в кафе за углом. Пожалуйста! Тебе ведь не сложно?

— Мне не сложно, только не пойму, зачем вообще! — ответила я. Сегодня у меня уже была одна чашка суперчая с беседой вприкуску, которые вместе оказались реально крепче, чем я могла употребить.

— Это нужно, правда… — Марк заглянул мне в лицо, чуть наклоняясь для этого, и я увидела в его глазах искреннюю просьбу и печать глубоко въевшейся вины. Такой, которая с тобой очень долго, и самостоятельно ее не отпустить. Я ведь с такой знакома не понаслышке.

— Поздновато для кофе, ну раз нужно, что ж тут сделаешь, — ответила я и, решительно обойдя Марка, стала спускаться по лестнице.

Он обогнал меня и схватился за ручку дверцы своей машины.

— Я пешком, это ведь за углом, — покачала я головой.

— Ладно, — согласился Марк, и мы молча пошли по аллее.

В кафе мы сидели напротив и глядели в окно на прохожих, ожидая наш кофе. Длинные пальцы Марка выстукивали нервную дробь по столешнице, а я просто ждала, когда истекут те полчаса, о которых он попросил.

— Я знаю, что ты застала нас с Ольгой. Тогда… — без всякой подготовки выдал Марк.

Кивнула, а что, собственно, сказать? Видела и видела.

— Мне консьерж сказал потом, что ты заходила в тот день и быстро выскочила. — Видимо, Марк посчитал, что я нуждаюсь в пояснении. — Он даже твои пакеты из помойки тогда достал.

— Рада, что судьба пакетов сложилась благополучно. — Эй, стоп, много, слишком много сарказма.

— Я все это время хотел объяснить… попросить прощения, — шумно выдохнул Марк и потянулся через стол к моей руке. Я не стала дергаться и вырывать ее из его теплого захвата, просто смотрела на его пальцы на моих и чувствовала себя странно.

— За что извиняться, Марк? Судя по тому, что вы с Ольгой теперь женаты, все сложилось как раз правильно, так что единственное, о чем нужно пожалеть, это о потраченном впустую друг на друга времени.

От моих слов об их с Ольгой браке Марк опять скривился и достал из кармана сигареты и серебряную зажигалку. Кивнув на них, он взглядом попросил разрешения закурить. Не помню за ним этой дурной привычки, но все мы меняемся. Пожала плечами, и он с наслаждением затянулся, будто не курил сто лет.

— Наш брак с Ольгой отдельная история и к нам с тобой, можно сказать, никакого отношения не имеющая, — хмурясь, пробурчал он. — Я здесь не для того, чтобы об этом говорить. Пришел сказать тебе, что сожалею о том, как у нас все вышло. Не о том времени, что мы провели вместе. Нет. Это было здорово — быть твоим парнем, хоть и неправильно. У меня не было права морочить тебе голову тогда, как и молчать о многих вещах раньше. Но понимаешь… Как бы тебе объяснить все это… Сенька… Он был моим другом, ты же помнишь, мы были всегда не разлей вода… но он всегда был на шаг впереди. Ну, знаешь, это, конечно, глупо и по-детски, но мы, вроде, были всегда равны, но он вечно немного лучше… Короче, подумал тогда: «Какого черта! Я могу получить то, чего больше всего хочет он». Что-то по-настоящему хорошее, и стану в итоге победителем в этом соревновании, которого, вроде как, и нет. В общем, не знаю, поймешь ли, это чисто мужские заморочки, наверное. Но жизнь — такая сука, все равно расставила все по местам, и каждый получил, что заслужил.

Под конец Марк зачастил, жестикулируя рукой с сигаретой, а я наблюдала за выписывающим странные фигуры оранжевым огоньком и все силилась понять, что он вообще пытается мне сказать.

— Прости, я не совсем… — начала, но Марк тут же перебил меня.

— Ой, ладно, Вась, не важно это сейчас! Я просто хочу сказать, что был в тебя влюблен, на полном серьезе какое-то время… это не просто какая-то тупая конкуренция была или, черт знает, как назвать… но дело в том, что в большее это не переросло. Я, понимаешь… не мог понять тебя. Хотел, но не мог. С другими было все просто и понятно. Вот тут мотивы поступков, вот их желания и потребности, а с тобой — нет. Короче, это была слишком высокая для меня планка, и я сдулся. Свадьба была все ближе, и я просто впадал в панику. Сделать счастливой тебя у меня бы не получилось, а по-другому, типа, выходило бы, что я неудачник.

— Почему ты не поговорил со мной?

— Ха! А как ты себе представляешь этот разговор? Извини, дорогая, но я долбаный слабак, меня пугает то, что не могу никогда понять, о чем или о ком думаешь и чего хочешь, и поэтому бухаю и бегаю по бабам, с которыми просто и удобно? — Марк звучал почти зло.

— Считаешь, что молчать было лучше? — Все-таки ему удалось разбудить во мне ответную волну эмоций. — А если бы я не застала вас тогда? Мы бы поженились, и ты бы мучился и дальше и меня бы заставил? Как ты вообще себе представлял, что дальше, если уже тогда тебя это уже тяготило!

— Я… Понимаешь, я надеялся. Что пойму «как», когда мы станем ближе. Ты была слишком ценной, чтобы просто взять и отказаться от тебя добровольно. Ты… тебя нельзя не хотеть для себя, даже если совершенно точно знаешь, что не тянешь, сделать с собой ничего не можешь. Сенька этому живой пример.

Теперь я окончательно вышла из себя.

— Да что ты его сюда приплетаешь! Ты о нас хотел говорить — так говори, или давай разойдемся!

— Вась, не злись, — Марк осторожно погладил мои побелевшие костяшки, но в этот раз я быстро отодвинула руку.

— Я не злюсь. В прошлом ничего не поменяешь! Сейчас-то чего ты хочешь?

— Прощения за трусость мою. Знаю, предлагать остаться друзьями — это просто смешно, но и врагами быть не хочу. Чем больше времени проходит, тем больше меня все тяготит.

— Да не враги мы, Марк! Мы вообще никто! Злилась я на тебя раньше и сильно, но все давно прошло. И даже благодарна судьбе, что так вышло. Не сложилось бы у нас жизни. И я об этом не переживаю больше и не сожалею. Это все?

— Ну, наверное… Думал, много нужно сказать. А на самом деле особо-то и нечего, — пожал плечами Марк и затушил сигарету.

— Ну, так бывает. Я пойду уже, пожалуй, — поднялась я, так и не притронувшись к кофе.

Мы вышли наружу, на улице уже стемнело.

— Вась, давай я тебя домой подвезу? Мало ли.

Я задумалась — насколько глупо будет соглашаться.

— Вась, ну не думаешь же ты, что я на тебя в машине наброшусь? — усмехнулся Марк.

— Да нет, конечно. Просто… Арсений может быть дома.

— Арсений? Ну и ладно. Мне, как бы, и с ним, и с дядей Максимом нужно поговорить как раз, — оживился Марк, и я удивленно посмотрела на него. Неужели, пока меня не было, Арсений с Марком опять стали общаться?

Машина быстро летела, лавируя по извилистым улицам и буквально вжимаясь в дорогу.

— На самом деле я скучаю по тем нашим денькам, когда мы чудили с Сенькой. Вот уж было время беззаботное

Ну, уж мне нечего тут вспомнить, так что поддержать тему не могу.

— Мне не казалось, что ты был рад его видеть, когда он на тебя с кулаками бросался, — ответила я, рассеяно глядя в окно.

— Знаешь, положа руку на сердце, получал я всегда за дело, — Марк резко затормозил у нашего двора и проворно выскочил в темноту, обходя машину.

— Ты еще скажи, что тебе это нравилось, — я, усмехаясь, выбралась, и тут же по спине ломанулись ледяные мурашки.

Мне не нужно было оглядываться и щуриться в темноту. Я уже просто знала — Арсений рядом. Словно теплый майский воздух стал ледяным январским в одно мгновенье и пробрал до костей. И естественно, я не ошиблась. Арсений вынырнул из темноты, как демон из преисподней, и стремительно надвигался на нас. А я одеревенела, ожидая катастрофичной по своим масштабам сцены. Но тут появился дядя Максим и встал между Арсением и Марком, как стена, и я выдохнула, пожалуй, впервые с того момента, как увидела несущегося, как локомотив, Арсения. В голове зазвенело, как на большой высоте, и я особо и не расслышала слов мужчин и только подчинилась жесту дяди Максима, потому что и сама хотела как можно скорее захлопнуть за собой дверь своей комнаты и положить конец этому чокнутому дню.

Но не тут-то было!

От резкого требования дяди Максима пойти на кухню я развернулась у лестницы чисто автоматически. Никогда прежде он не позволял себе говорить со мной в таком тоне, и я даже слегка опешила. Да я слышала, как он раньше, по словам Арсения, «включал командира», но никогда это не было направлено на меня или маму. Поэтому без единого слова возражения я пошла туда, куда он сказал, и только когда дверь захлопнулась, оставляя меня один на один с моим личным демоном и наваждением, пребывающим к тому же далеко не в лучшем расположении духа, поняла, что безопаснее было бы забить на приказы и идти к себе. Проклятущий день превращался уже не в абсурдную мелодраму, а в полноценный психотриллер, в котором цель любого из персонажей заключалась в том, чтобы вынести мне мозг. Вот только я не хочу исполнять тут роль жертвы. Хватит с меня! Ищите другую актрису для этого дурдома.

Я, было, решительно рванула к двери, обходя Арсения с другой стороны стола, и даже внутренне отстраненно усмехнулась тому, как, наверняка, по-дурацки это выглядит. Возможно, Арсений и не собирался гоняться за мной по кухне, но, с другой стороны, от него чего угодно можно ожидать. Я уже схватилась за ручку, благо кухонная дверь у нас не запирается, но тут мне в спину прилетело откровенно насмешливое:

— Опять сбегаешь? Как всегда?

Да чтоб тебя!

Развернувшись на пятках, увидела, как Арсений подошел к столу, с усилием раскупорил огромный 3-х литровый бутыль темного стекла, оплетенный толстым, прибитым пылью шпагатом, и, понюхав темную жидкость, доходящую до самой пробки, налил в один из оставленных на столе стаканов почти половину.

Да, меня вряд ли можно назвать смелым или волевым человеком — даже в страшном сне я не могла представить себя за свершением нечто героического и свойственного, как утверждал один из величайших поэтов, русским женщинам. Я боюсь скорости, закусываю чуть не до крови губу при взлете и посадке самолета, держусь подальше от выпивших мужчин и ненавижу столь любимый Киром ресторан «Седьмое небо». Но уж кому-кому, а этому гаду позволять упрекать себя в трусости? Ну нет, не бывать этому больше! Я покажу тебе новую Василису!

Я метнулась к столу и успела выхватить стакан чуть ли не у самого рта опешившего от моего рывка Арсения. Делая первые торопливые глотки и от злости практически не ощущая вкуса того, что пью, я наблюдала за тем, как мое персональное чудовище моментально изменился в лице, став почему-то не в меру довольным, уселся на краешек стола, сложил руки на груди и уставился на меня немигающим взором. И чем меньше жидкости оставалось в моем стакане, тем явственнее и шире была его улыбка — не ехидная, не злая и даже не самодовольная, а, скорее, предвкушающая и даже немного лукавая.

Уже после третьего или четвертого глотка поток мягкого тепла достиг моего почти пустого желудка, а оттуда рванул по телу во всех направлениях.

— Ба, сестренка, я могу, положа руку на сердце, заявить, что я тебя уже уважаю, — поддразнил меня Сеня, когда я с грохотом стукнула опустошенный стакан о стол.

В голове слегка зашумело, и я сделала шаг назад, опираясь о холодильник, с вызовом глянула на Арсения. Довольная улыбка стала еще шире, он поднял бровь и покачал головой. От его недавнего гнева уже и следа не осталось, да и мой собственный странным образом стал трансформироваться. Вот всегда в этом мужчине меня поражали и сбивали с толку эти его резкие перемены настроений.

— Будем считать, что я опоздал и должен тебе штрафную. — Он взял второй стакан, поставил его рядом с моим и налил только себе. Следя за тем, как льется тягучая, маслянистая даже на вид непрозрачная жидкость цвета лепестков любимых маминых черных тюльпанов, я запоздало подумала, что надо было, наверное, поинтересоваться, что пьем. Или хотя бы сперва просто вдохнуть аромат, пригубить, покатать на языке крохотный глоточек, как учил меня Кир. А так, залпом, толком и не поняла ничего, кроме того, что это чертовски вкусно. Но как-то не до того мне было.

— Но уж поскольку мы с тобой находимся пока в разных весовых категориях, то чтобы догнать тебя, мне придется свою дозу увеличить, — объяснил «братец», наполнив свой стакан доверху.

Аккуратно, так и не дав возможности закону гравитации восторжествовать над явлением поверхностного натяжения жидкости, он поднес стакан к губам и сделал первый большой глоток. Я с приоткрытым ртом следила за мягким перекатом кадыка на смуглой шее и тем, как, закатив глаза от видимого удовольствия, Арсений медленно облизнул собственные губы. А я невольно до боли закусила свою, ненавидя ту волну жара, что прокатилась по телу от этого зрелища. Вот ведь наглая, самодовольная сволочь! Мое лицо и уши буквально запылали. Уж не знаю, от чего больше — от вина, коварно растекающегося в крови, от раздражения на себя и за реакции непокорного тела, с которыми не могу справиться, или от подозрения, что Арсений прекрасно знает, как на меня действует, и делает это нарочно. Решила остановиться на том, что нарочно. И вся моя злость и решимость магическим образом начала испаряться с той же стремительностью, как раскручивался водоворот непривычной легкости в голове.

— Нектар и амброзия. Согласись? Шон прав. Его тесть — реально очередное воплощение бога Бахуса на нашей грешной Земле. Знаешь ли ты, смертная, что посчастливилось испить нам этой ночью? — голос Арсения изменился, став каким-то обволакивающе-торжественным, размеренно-бархатистым, будто он не о домашнем вине мне рассказывал, а практически открывал мне древние сакральные тайны. Я удивленно моргнула. Какого черта! Я не знаю его таким совершенно!

— Божественный Саперави урожая 2011 года, растущего на западном склоне горы Воркотун, собранный в полнолуние, давленный в огромной чугунной ванне, перебродивший с мезгой под водяным затвором, трижды перелитый и хранимый в двадцатилитровых стеклянных бутылях в недрах бездонного изобильного подвала известной каждому уважающему себя кайтеру Ивановки — это где родители Леси живут… — сбившись с загадочно-гипнотического тона, наконец, невпопад закруглился доморощенный сомелье. А я вдруг поняла, что почти улыбнулась, и даже невольно прикоснулась к губам, сама себе не веря, что в считанные секунды попалась на этот его шутовской трюк.

— Это что, так ты очаровываешь женщин? Изображая из себя мастера разговорного жанра? — вырвалось у меня раньше, чем я успела прикусить язык. Да какая мне, на фиг, разница, как он это делает? Снова накатила волна жара, но теперь от смущения и от ожидания ответного язвительного выпада, в результате которого я же и окажусь проигравшей. Еще бы, у Арсения-то годы тренировок, а вот мне ни разу не удалось выйти победительницей из рискованного спора с ним. Вот сейчас наверняка напомнит мне без церемоний, что меня-то ему вообще очаровывать не пришлось.

Но Арсений словно и не услышал моей реплики. Почтительно обхватив бутыль двумя руками, он плеснул немного в мой стакан. Темно-пурпурная жидкость лениво стекла по стенкам стакана, оставляя за собой характерные «дамские ножки», присущие плотным винам.

— Давай-ка, торопыжка, чин-чин за то, чтобы наши близкие были здоровы, — сказал он совершенно серьезно и даже с оттенком печали в голосе.

При всем моем желании уйти отсюда как можно быстрее я не могла отказаться выпить после такого тоста. Арсений же поставил стакан на стол, а не протянул его мне, словно демонстрируя, что не собирается пересекать некую границу.

— Только не спеши опять, — предупредил он. — Такого вина больше нет. И за последние пять лет ничего подобного ни разу не получилось.

Он снова налил себе почти полный стакан, поднес к губам и вдруг усмехнулся, покачал головой, как будто понял что-то важное, и даже глянул на дверь, которой дядя Максим обозначил нашу переговорную территорию.

— А знаешь, предпоследнюю бутыль этого вина Шон с Лесей распили прошлой осенью. После жуткой ссоры. Накосячил Шон, прикинь? Даже Шон иногда лажает, — сказал так, будто это что-то из разряда совершенно невероятного, хотя, может, так и есть. Не мне судить, мы ведь не настолько хорошо знакомы с Шоном. — Да так по-крупному, что Леся с ним три недели не разговаривала. Ты можешь себе представить Рыж молчащей три недели? Я — нет. Зато представляю, как очканул наш мистер Всезнайка. Не зря же выпросил у тестя сразу две бутылки. Этот Саперави такой добрый, что может поспособствовать зарытию не только примитивного томагавка, но целого зенитно-ракетного комплекса С-400. Ну, по крайней мере, вполне себе очень очевидный… — тут он сделал незамысловатое движение руками возле собственной талии, изображая беременную Лесю, — …результат примирения Шона и Рыж лично мне виден. Тебе, я думаю, тоже. Я, увы, на такой эффект даже рассчитывать не смею, но… — он прервал свой все больше удивляющий меня монолог и, глубоко вздохнув, пригубил, топя в вине грустную усмешку.

Не знаю, как насчет молчащей Леси, но Арсения, беззаботно трещавшего без умолку добродушную ерунду, я точно себе не могла представить. Ни в страшных снах, ни в смелых мечтах. Что, черт возьми, за новая версия моего сводного братца, обратившегося за несколько минут из привычного агрессора в почти меланхолика? Или это его очередная роль, которую он тестирует на мне?

Осторожно прикоснувшись своим стаканом к его, я вдохнула аромат перезревшей вишни и спелого граната и отпила небольшой глоток, прикрыв глаза и сосредоточившись на сигналах, подаваемых вкусовыми рецепторами: бархатное, нежно обволакивающее небо, не терпкое, но слегка покалывающее язык, оставившее долгоиграющий шлейф привкуса сочной лесной ежевики. Нектар? Амброзия? Тысячу раз да! Эликсир вечной жизни, достойный чаши Грааля. Боже, я преступница! Как посмела я махом проглотить полстакана вина, которое надо смаковать крохотными глотками, каждую драгоценную каплю крови земли, отданной добровольно.

— Вот же черт, — услышала я бормотание Арсения и открыла глаза, почти теряя то восхитительное ощущение от божественного вкуса, что на несколько секунд заставил перестать существовать все вокруг.

Арсений смотрел прямо мне в лицо, не отрываясь, и от этого как током прошило, потому что уже однажды видела это выражение, так похожее на еле сдерживаемый гнев. Воспоминание о нем обнаженном, склоненном надо мной с лицом, искаженным голодной потребностью, что сильнее любой воли, хлестнуло по нервам так жестко, что я резко отвернулась, почти расплескав вино.

— Не боишься, что я напьюсь и превращусь из лягушонки в крушащую все Годзиллу? — сказала, делая еще один маленький глоток.

— Ва-а-ась, — неожиданно тихо и хрипло протянул мое имя Арсений, и я невольно обернулась, потому что все существо отозвалось на странные вибрации в его голосе. — Прости меня ты, ради Бога, за все.

— За все? А за что именно? — просипела, гася несколькими быстрыми глотками неожиданную сухость.

— За грубость, за насмешки, за подставы эти мелочные и глупые. Я был идиотом. Жестоким, эгоистичным идиотом.

— Это точно, Сень, — странно, злость вдруг улетучилась. Непонятно, от его слов или от этой все растущей волны тепла, причем почему-то не в голове, а где-то в районе сердца. Центр груди словно наполняли гелием, который лишал всякого веса весь привычный груз многолетних обид. От этого становилось говорить легко и нисколько не болезненно. — Ты был настоящим придурком и жестоким засранцем, а мне безумно не посчастливилось стать твоей излюбленной мишенью.

— Любимой, — глухо отозвался он.

— Что, прости?

— Не излюбленной, Вась, а любимой мишенью. И совершенно неслучайной. «Не посчастливилось» — это когда тебе на дороге в зад случайно въезжает какой-то дебил, потому что клювом по сторонам щелкал. А в том, что я творил каждый раз рядом с тобой, не было ничего случайного, — Арсений поставил стакан и шагнул ближе.

Я подумала, что мне тут особо некуда от него пятиться, хотя даже и не сделала попытки вернуть между нами расстояние, которое он сейчас украл наглым образом.

— Это что — твое развернутое извинение? — я попыталась посмотреть в темное окно, но Арсений протянул руку и коснулся моего подбородка, вынуждая смотреть на него. Нет, он не сжимал и не давил, его пальцы едва ощущались, но в кухне вдруг катастрофически упал уровень кислорода, и в животе зародилась какая-то предательская дрожь.

— Именно так. Моя главная вина не в тех полудетских гадких прозвищах и цепляниях, хотя и это было отвратительно, и я умоляю простить меня за дурость. Гораздо хуже другое. Я изводил и наказывал тебя за собственную неспособность стать другим, таким, у кого был бы шанс. Потому что решил для себя, что его не будет в любом случае — что бы я ни сделал и как бы не вывернулся наизнанку. Поэтому я просто боялся признаться даже себе, как ты на меня действуешь и что значишь. Я только бесился и злился на те эмоции, что перли из меня, и хлестал тебя же ими.

Арсений, говоря это, окончательно уничтожил расстояние между нами, его рука с подбородка скользнула мне на затылок, обхватывая его уже более властно. Он вдруг наклонился, практически упираясь своим лбом в мой. Он не смотрел мне в глаза, прячась за своими потрясающими густыми ресницами, и обжигал резкими выдохами лицо.

— Я должен был перед тобой открыться, рискнуть показать, что же творится со мной изо дня в день просто потому, что ты входишь в комнату. Сделать хоть раз именно то, что хотел, а не то, что делал, и тогда, черт его знает, может, я не просрал бы все.

Разве сейчас не самое время закатить глаза и потребовать разъяснений, что он имеет в виду? Добиться однозначной ясности, разложить по полочкам. Но сердце трусливо запрыгало, ища укрытия. Разве я готова к ясности? Что, если она не то, чего я жду? Может, ну его, пусть пока все как есть? Только как оно есть? Господи, собрать бы в кучу мысли и прекратить это головокружение!

— А мне так казалось, что ты всегда и делал именно то, что хотел, — почему я не отталкиваю его? Почему не отстраняюсь сама? Почему реально уплываю от того, как близко его рот к моему? Да закончатся эти долбаные вопросы, наконец?

— Не-е-е! — усмехнулсяся Арсений, и его ресницы щекотнули мою щеку, вместе с дыханием заставив на мгновение прерваться мое собственное. Мышцы шеи свело от борьбы с примитивной потребностью просто чуть повернуть голову и… — Каждый раз, глядя на тебя, я хотел совершенно определенных вещей и точно их не делал. Ты даже представить не можешь, ка-а-ак хотел. Хотя тогда это было ничто по сравнению с тем, чего и как желаю сейчас. Но, к сожалению, здесь опять ты, я и третий лишний — алкоголь.

Арсений отстранился, а я осталась стоять с пылающим лицом и едва сдержала разочарованный выдох.

— И что ты хочешь этим сказать?

— Что сейчас я прошу прощения за прежние косяки, а не собираюсь совершить новые. Я не хочу, чтобы у тебя был повод сказать потом, что во всем виновато вино. В следующий раз, когда я тебя поцелую, у тебя не будет никакой возможности истолковать все превратно или потом включить заднюю.

Эти слова будто отрезвили меня, моментально испаряя эффект и от алкоголя, и от недавней близости Арсения.

— Когда ты меня в следующий раз поцелуешь? Когда, а не если? — нет, я даже не злилась, а просто обалдела от его нахальства.

— «Когда», Вась, именно «когда». И тогда, я обещаю, никаких остановок не будет. И обратно у тебя повернуть и исчезнуть больше не выйдет. Решишь, что хочешь меня, и я больше не отпущу, Васенька, — Арсений говорил это без пафоса, нажима и особых эмоций, просто доводя до моего сознания очевидную для него самого инфу.

— Знаешь, Сень, это самая дурацкая попытка попросить прощения, которую я и представить могу! — торопливо допив вино и сожалея о каждом неоцененном по достоинству глотке этого сокровища, я на автомате вымыла и поставила на место стакан.

— Ну, я старался, — пожал он плечами. — И может, это и по-дурацки, но честно. Я не собираюсь морочить тебе голову, Вась. Я хочу тебя. Всегда хотел. Когда снова получу, то это будет насовсем. Никакой больше беготни и метаний.

Нет! Я не слышу это сейчас! Не слышу, и мои ноги не трясутся от этого его проклятого «хочу»!

— Не получишь! И я не собиралась тебя целовать или тебе это позволять! Ни сейчас и ни когда-то в будущем! — браво, теперь сама поверь в то, что сказала!

— Как скажешь, дорогая! — беспечно пожал плечами этот мерзавец, и его тон стал суховатым. — Время покажет. А сейчас давай все же придем к некому соглашению. Отец прав. Нам нужно перестать напрягаться в присутствии друг друга. Марина, когда вернется, будет нуждаться в покое. Я читал, что больные люди более тонко чувствуют настроение близких и острее реагируют. Поэтому предлагаю временно, а лучше навсегда забыть все наши разногласия, спровоцированные, признаю, моими прежними косяками, и стать дружной и счастливой семьей.

— Принято! — без всяких колебаний ответила я и протянула ему руку. На самом деле я понимала, что мне нужно как можно скорее покинуть одно с ним на двоих замкнутое пространство, но раз пошла такая пьянка, нужно довести все до конца. — Но я не потерплю любого твоего вмешательства в мою жизнь или общение с кем бы то ни было!

— Марика имеешь в виду? — недобро усмехнулся Арсений. Я прямо замерла в ожидании вспышки гнева, но ее не последовало.

— Не важно. Кого угодно!

— Принято, — сжал он мою руку. — Торжественно клянусь, что ты больше никогда не ощутишь моего вмешательства.

— Почему мне кажется, что это не то, о чем я говорила? — Да я в этом почти уверена!

— Потому что ты мнительная и привыкла подозревать меня в худшем? — попытался придать своему лицу невинное выражение Арсений.

— А это не потому ли, что ты мне давал достаточно поводов?

— Согласен. Прежде да. Но не сейчас. — Ну, да, конечно. А там, на улице, он несся, наверное, обнять Марка по-братски.

— Надеюсь, что так. А теперь извини, я спать. Что-то много всего за сегодня.

— Не имею возражений, — поднял Арсений обе ладони, поддерживая этот взятый нами тон, — Спокойной ночи, Василиса!

— Спокойной ночи, Арсений! — все, теперь прочь отсюда и как можно быстрее. И попробуйте обвинить меня в бегстве на этот раз.

Выйдя из кухни, я увидела дядю Максима, сидящего в зале на диване. Это он дежурил на тот случай, если мы с Арсением решим поубивать друг друга? И сколько из сказанного он слышал? В доме нормальная звукоизоляция, но дверь кухни слишком тонкая преграда. Однако мужчина меня не остановил и не задал ни одного вопроса, поэтому уже через минуту я была у себя. Нужно в душ и уснуть мертвым сном. И в этот момент мой взгляд упал на прикроватную тумбочку, где лежал мой телефон. Твою же дивизию, только такая законченная раззява, как я, могла мало того что забыть его на зарядке, так еще и ни разу не вспомнить о нем в течении более чем суток. Браво, Василиса! И как ты собиралась в случае чего получить новости из больницы? Бестолочь! У меня противно заныло под ложечкой от предчувствия того нагоняя, который мне светит от Кирюши. Взяв телефон, я поморщилась, как от зубной боли. Полсотни неотвеченных и почти в два раза больше сообщений. Просто прекрасно! Вздохнув, открыла самое последнее и со стоном рухнула на постель.

«Мне плевать на все, и я тоже не буду отвечать на твои звонки, даже не пытайся. Прилетаю завтра в девять двадцать в Анапу. Доберусь сам. Целую. РS. Сочувствую твоей заднице!»