ГЛАВА 21

Василиса

К тому времени когда Арсений и дядя Максим уселись напротив нас с Кириллом в ресторане, я уже практически перестала дергаться по поводу предполагаемых эскапад моего братца. В конце концов, вспомнилось прежнее положение вещей до моего отъезда. Сколько бы я ни силилась и не напрягалась повлиять на его поведение, мне все равно никогда не удавалось. Так что приму, что будет. И если Сеня устроит скандал, не постеснявшись даже присутствия отца… то так Кирюше и надо. Сам не то что напросился, а буквально вымучил у меня эту встречу. Нет, конечно, я ни в коем разе не хотела для Кирилла никакого членовредительства или других неприятностей. Но и его это настойчивое желание познакомиться с моей семьей меня изрядно раздражало.

Номер мы все же сняли, чтобы Кирилл мог принять душ и переодеться. Я хотела съездить домой, подготовиться к ужину, но оказалось, в этом нет необходимости. Большей частью в багаже Кирилла оказались почему-то мои шмотки. Он, очевидно, решил, что мне дома просто ну никак не обойтись без шелковых комбинезонов от Версаче, босоножек от Джимми Чу и прочих выпендрежных творений дизайнерской мысли. Хотя чему удивляться. Кирилл любил, чтобы его окружали красивые и качественные вещи, причем это касалось всего и всех. И если в повседневности он с легкостью переносил то, что мой основной принцип в выборе одежды это комфорт и удобство, то в том, что касалось парадных выходов, уже я всегда подчинялась его желанию довести мой образ до состояния, близкого к совершенству. Поэтому даже удивилась, что легко отделалась, когда не услышала ни единого слова о макияже. Кирилл просто погладил большим пальцем мой нос и щеки, где уже радостно повысыпали ненавистные веснушки, и снова чмокнул в макушку.

— Ты успела немного загореть, — сказал он, надевая пиджак.

— Это твой способ мне мягко намекнуть, что я стала похожа на далматинца? — усмехнулась я, обуваясь.

— Глупости. Тебе очень идет. Зачем только ты все время с ними борешься?

— Потому что они ужасны!

— Они великолепны, как и вся ты!

Оказавшись лицом к лицу с Арсением, я едва сдержала желание прикусить губу и возмутилась вопиющей жизненной несправедливостью. Почему кто-то такой невыносимый должен так выглядеть в этом проклятущем костюме, что мне нужно столько усилий, чтобы отвести глаза? Они никак не хотели отлипать от его гладко выбритых щек (хотя мне все время казалось, что мне нравится у мужчин небольшая щетина), от резко очерченных скул, от смуглой мощной шеи. Да далась мне шея эта! Вот почему? Потому что эта одна из граней его невыносимости, вот почему! Опустив взгляд, я разозлилась на себя еще больше. Смотреть на его большие ладони и длинные сильные пальцы тоже не было особо удачной идеей. В первый момент я так и ждала, что он ляпнет какую-то гадость, уж слишком злобно-оценивающе он изучал Кирилла. Так, словно хотел препарировать и разложить прямо тут. Но шли минуты, Арсений молчал, переведя теперь напряженный взгляд на меня, и мне пришлось изо всех сил стараться не встречаться с ним глазами, когда я рассказывала дяде Максиму о визите столичного профессора. Это его тщательное рассматривание ощущалось почти как прикосновение, и у меня по коже то и дело пробегал озноб, когда Арсений снова и снова останавливал свой взор на моих губах. Тут же накрывало воспоминание, что еще вчера его собственные находились в считанных сантиметрах от моих, и голова снова начинала кружиться от запаха и вкуса вина в его дыхании. И все это жутко выводило меня из себя, поэтому я горячилась, сбивалась, рассказывала все чересчур эмоционально, стараясь отключиться от всего того, что со мной делает само присутствие Арсения и это его пристальное внимание. Желудок свернулся узлом, и ни о какой еде я даже думать не могла. Зато Кирилл, похоже, был всем доволен и чувствовал себя под расчленяющим взглядом Арсения превосходно, изводя по своему обыкновению официантку расспросами. Неужели он на самом деле не понимает, даже после всего, что узнал от меня, чем может это закончиться? Вот это вряд ли. Тогда чего добивается?

Но после смс из больницы все эти вопросы в одно мгновенье вымело из моего разума, как и не было. Все, что я понимала в тот момент, это что могу прямо сейчас увидеть маму — живую, улыбающуюся, а не ту неподвижную, безжизненную, опутанную трубками восковую ее копию. Я отказывалась даже запоминать маму такой. Она красивая, цветущая, теплая, родная, а скорбная картина, где она на себя не похожа, пусть исчезает, стирается без следа.

Медсестра, которая вела нас с дядей Максимом, повернула в другую сторону от реанимации, и я затормозила, непонимающе оглядываясь.

— Перевели ее в интенсивную, — пояснила медсестра, заметив мое замешательство, и открыла дверь с соответствующей надписью. — Только никаких волнений, ей нельзя. И не больше десяти минут. Пока тяжело ей будет.

— А разве никто из нас не сможет с ней остаться? — встревожился дядя Максим. — Мне лечащий говорил, что как только из реанимации переведут, мы сможем дежурить. Палата-то одноместная.

Мужчина говорил шепотом, а я была раздосадована задержкой.

— Это вы у него и спрашивайте. У меня таких инструкций нет, — так же шепотом ответила сестра.

Я, наконец, проскользнула внутрь и на секунду замешкалась, увидев кровать с немного приподнятой головной частью. Мама — смертельно бледная, жутко осунувшаяся — смотрела на меня совершенно ясными, влажно-блестящими глазами. Я столько ждала, чтобы она пришла в себя, но оказалась не готова к силе душевной боли в ее невыносимо пронзительном сейчас взгляде.

— Ма-а-ам… — сглотнув, практически проскулила я и поплелась ближе на враз одеревеневших ногах.

Правая рука мамы дернулась, когда она потянулась ко мне, и я не смогла устоять и опустилась прямо на пол, подхватывая ее обеими своими и прижимая к лицу. Она пахла больницей, какой-то химией и совсем немного собой. Вспомнив предупреждения медсестры, я огромным усилием не позволила себе расплакаться перед мамой. Нельзя. Не здесь и не сейчас. Подняв голову, я собрала все силы, чтобы изобразить улыбку.

— Мариночка, родная, — мне было очевидно, что дядя Максим тоже отчаянно борется с волнением и дрожью в голосе.

— А-а-асенка, — невнятно произнесла мама ломающимся голосом, и меня будто в живот пнули от вида того, как искривился ее рот в попытке говорить. Левая сторона тела ведь была парализована и поэтому, несмотря на усилия, отказывалась слушаться.

— Да, она здесь, — сказал Максим Григорьевич, выручая меня, пока не могла справиться с эмоциями. — Мы все здесь, с тобой. Заждались уже.

Из глаз мамы покатились слезы, и она попыталась что-то сказать, но мы смогли разобрать только «зачем».

— Очень соскучилась, мам, вот и приехала, — ответила я, стараясь уловить смысл сказанного ею. — Поживу тут, пока вам не надоем.

Моя попытка сымитировать веселье оказалась неуместной и провалилась, потому что мама слабо замотала головой и снова что-то попыталась произнести, но то ли сил не хватало, то ли пока собственное тело отказывалось повиноваться, и это привело только к новой волне слез, и прибор рядом с кроватью издал противный звук.

— Мариночка, солнышко, не надо разговаривать пока. Мы со всем справимся. Ты окрепнешь и все-все нам расскажешь. А сейчас не надо. Прошу.

Было странно трогательно слышать, как огромный мужчина, такой всегда суровый и властный практически ворковал над мамой, вытирая ее слезы и стараясь успокоить.

Но сейчас мама, казалось, не замечала его усилий и отказывалась отвлекаться. Она стала повторять одно и то же слово, глядя на меня.

— Прости… прости… прости…

Я онемела, не понимая, за что она могла бы просить у меня прощения, тем более сейчас.

— Мамулечка, прошу, не надо так волноваться. У нас столько времени впереди. Ты мне все-все скажешь, и я тебе, — я что-то говорила снова и снова, уговаривая, и дядя Максим мне словно вторил, стараясь успокоить маму.

Она, наконец, обессиленно откинула голову, как будто соглашаясь, и только гладила меня по лицу пальцами, не сводя мокрых глаз. Я же сама не знаю, как смогла удержать собственные слезы. Казалось, слова у всех иссякли, хотя желание сказать еще так много никуда не делось. Просто теперь мама переводила взгляд с меня на дядю Максима, и этого было достаточно для продолжения нашего безмолвного разговора. Слова подождут, не настолько уж они важны.

— Пора уже. Ей отдыхать надо! — кажется, медсестра появилась слишком быстро. Не могли наши десять минут закончиться так быстро.

Но возмущаться и выяснять это, конечно же, совершенно неуместно. Мамины глаза стали тревожными и заметались между нами, а прибор опять противно запищал, пугая меня почти до паники.

— Все хорошо, мы вернемся, — торопливо пообещала я, понимая, что еще совсем чуть, и я не справлюсь с эмоциями.

— Может, все же можно кому-то остаться? — я видела, как дядю Максима аж потряхивать стало от беспомощного выражения в маминых глазах, но он держался, не выдавая свой гнев. — Разве не видите, она не хочет, чтобы мы уходили.

Медсестра же достала из судочка наполненный шприц.

— Она сейчас все равно спать будет. Вы поверьте, так лучше будет. Нельзя ей переутомляться. Идите.

Я погладила мамину руку и выдавила из себя улыбку.

Едва оказавшись за дверью, я больше не могла держаться. Зажав рот, я бежала по коридору, пока не добралась до окна в его конце и, уткнувшись лбом в стекло, позволила себе плакать. И я не могла сказать, чего больше в моих слезах. Радости от того, что мама жива и снова с нами, или горя от степени ее боли и осознания, что до счастливого конца еще ой как далеко. Реальная жизнь не кино, где лежавшие при смерти, едва очнувшись, счастливо уходят в обнимку с родней в закат. Нет, теперь для меня стало совершенно очевидно, что до этого пройдет много дней и масса усилий. Да, меня предупреждал мамин лечащий, да, я читала в сети. Но одно дело читать и слушать, а другое — увидеть своими глазами родного человека, страдающего от боли и неспособности даже справиться со своим телом. Нет, сейчас я не боялась и не собиралась даже мысли допускать, что мы все вместе с этим не справимся. Может, все страхи и отчаяние еще впереди. Но пока я ни думать, ни подпускать их к себе не хочу. Сильные руки Максима Григорьевича легли мне на плечи, и только тогда я ощутила, что меня колотит, как в лихорадке. Я одновременно обрадовалась и смутилась из-за его поддержки, и слезы тут же иссякли. Извечное мое неумение и стыд проявлять сильные эмоции перед кем-то сработало как выключатель. Ведь он и сам не меньше меня нуждается в поддержке, я же видела, каково ему, так есть ли у меня сейчас право малодушно истерить, оттягивая внимание на себя?

— Васенька, мы справимся, — пробормотал мужчина, может, даже больше себе, нежели мне. — Нас вон сколько. Что нам эта болячка. Тфу!

Так мы и стояли какое-то время, достигая оба некоего возможного сейчас покоя.

— Васенька, я пойду поговорю с лечащим. Он дежурит сегодня. Ты со мной или к парням пойдешь?

Секунду я подумала, что, может, стоит уже пойти и посмотреть, как там Арсений и Кирилл, но потом решила — какого черта! Взрослые мужики, пусть делают, что хотят! У меня и без них проблем хватает.

— С вами.

Едва мы успели войти в ординаторскую и поздороваться, следом в наши спины буквально влетела молодая медсестра.

— Там… драка, — запыхавшись, выдохнула она.

Я вскипела мгновенно. Ну, все, братец, тебе, черт возьми, конец!

Я хотела рвануть разбираться, но дядя Максим схватил за локоть так резко, что меня на месте развернуло.

— Стоять! — громыхнул он своим властным голосом так, что заполошная медсестричка аж шарахнулась от нас. — Отставить лезть в мужские разборки!

Я сначала оторопела, а потом снова озлилась аж до красной пелены перед глазами.

— Да как вы… Почему?! — сформулировать внятную речь, пока мозг во власти гнева, не выходило.

— Потому что пусть случается, что должно! — уже мягче, но все так же настойчиво ответил мужчина.

— Вы что, не понимаете? Он же Кирилла по стенке размажет!

Перед глазами встало искаженное бешенством лицо Арсения и то, как он совершенно остервенело наносит удар за ударом, глядя на противника совершенно белыми от гнева глазами.

— А вот это ты или сильно льстишь Сеньке или недооцениваешь своего друга, — без тени насмешки возразил дядя Максим.

— Это все потому, что он ваш сын? Поэтому ему все можно? — я почти сорвалась в истерику и разумом понимала, что говорю то, о чем пожалею, но слов уже не остановишь.

— Василиса, я понимаю, ты сейчас нервничаешь. Но повода так думать я, вроде, никогда не подавал! — укор в тоне мужчины был очень сдержанным, но не почувствовать и не устыдиться я не могла.

— Я… Просто… Вам не понять, — я отмахнулась, смиряясь с тем, что сказать можно так много, но на самом деле особо нечего. Гнев и обида кипят, а толку? В чем передо мной виноват дядя Максим? В том, что привез с собой человека, который стал моим наваждением и наказанием? Но у него был разве другой вариант? И разве, приведя в мою жизнь это затяжное несчастье по имени Арсений, не он в тоже время вернул к жизни маму и окружил ее трепетной заботой, защитил от всех невзгод, стал опорой. И это сто раз перевешивало все мои претензии к его сыну. И самое странное, что с моего возвращения домой, с каждой вспышкой гнева на Арсения собственные чувства и переживания, связанные с прошлым, становились все сумбурней и смазанней, что ли. Так, словно четкие линии и яркие краски в картине прежних событий выгорали, и вот уже невозможно выделить в их сплошной череде ничего остро цепляющего, по-настоящему болезненного. Нет, у меня не началась прогрессирующая амнезия. Просто на старый, выцветший холст будто начинали накладываться свежие краски новых эмоций и событий, постепенно скрывая от меня все предыдущее. Как и все чаще всплывал вопрос. Не происходило ли все так только потому, что я сама позволила всему катиться именно по этим рельсам? Может, и тогда все могло быть по-другому, но я не стремилась ничего взять в свои руки и только делала, что убегала и принимала чужие правила.

Максим Григорьевич мягко подтолкнул меня в коридор и тихо закрыл дверь в ординаторскую, отрезая нас от взглядов медперсонала, с удивлением взирающего на семейную сцену.

— Васенька, ты уже достаточно взрослый человек, чтобы в полной мере понимать — если с людьми не общаться, не говорить им о том, что с тобой происходит, то очень мало шансов быть действительно правильно понятой. О многих чувствах можно догадаться, заметить, будучи достаточно внимательным, но проблема в том, что каждый из нас чужие подмеченные эмоции и даже поступки трактует, исходя из собственной логики и созданной им самим картины мира. А это часто не совсем верно относительно того же самого у другого человека. Одни и те же эмоции и поступки могут выглядеть совершенно по-разному для разных личностей.

— Почему мы сейчас говорим об этом? — нахмурилась я, впрочем, почти утрачивая весь свой гнев.

— Потому что пора начать разговаривать, Василиса. Понимаешь меня? Не кипеть и носить в себе, не додумывать, а вести диалог и научиться видеть реальное положение вещей. И это касается не только тебя и Арсения, но и всего и всех вокруг. Научись говорить, взвешивать, а потом уже принимать решения и делать выводы. И еще думать о том, что каждый твой поступок касается других людей, которым ты небезразлична, и может причинить боль, если не объяснить его причины, даже если ты хотела совсем обратного.

— Вообще-то я так и поступаю. Всегда!

— Правда? А разве несколько минут назад ты не определила Арсения виноватым во всем за одну секунду? Ты не колебалась и не раздумывала, а желала помчаться вперед и спросить с него за все, и не важно, какова степень его вины или ее отсутствия.

— Да откуда вы… — развернувшись, я столкнулась с цепким и всезнающим взглядом дяди Максима. Неужели меня так легко прочитать? И ради Бога, мы же не будем говорить на эту тему здесь и сейчас? И вообще, все это мое дело. Мое и больше ничье. — Вот вы тут учите меня уму-разуму, а там может кому-то плохо!

— Было бы плохо, уже внутрь на носилках внесли, Василиса, — неожиданно повеселел мужчина. — А от того, что парни иногда друг другу бока помнут, им обычно только лучше становится. Кровообращение и мышление очень стимулирует.

Шутник, тоже мне.

Когда, наконец, мы вышли на крыльцо, то застали там человек пять сестер и санитарок, которые живо обсуждали события. В конце подъездной аллеи развернулась полицейская машина и быстро скрылась за поворотом, мерцая проблесковым маячком.

— Ну, и что тут у нас случилось? — зычно спросил Максим Григорьевич, тут же привлекая внимание всех женщин к себе.

— Да вот… массовая драка! — теребя отворот халата, ответила пожилая санитарка.

Погодите-ка, массовая? Что это должно значить?

— Это же ваши ребятки? — обратилась к нам полная женщина средних лет. — Ох и молодцы они! Как они эту шпану-то погоняли! Совсем же достали нас. Как ночь — так приходят, гадят, шумят, фонари бьют, лавки ломают. Утром больные выходят гулять, а кругом одни бутылки пивные да шприцы. Опять же, постоянно пристают к кому-то. Полицию вызовешь — пока приедут, мерзавцев уже и след простыл. И на завтра все по новой, еще и гадости нам на стенах пишут, мол, отомстят за то, что вызываем. Ну, теперь попались голубчики.

Я растерянно моргала, силясь понять, о чем вообще речь, и озиралась в поисках Арсения и Кирилла, но их нигде не было видно. Неожиданно ощутила, что моим ступням непривычно прохладно, и вспомнила, что скинула туфли в коридоре.

— Ваше? — молодая медсестричка плюхнула передо мной обувь, просмотрев на них с сожалением, а на меня почти с неприязнью.

— Мое. Спасибо, — поблагодарила я, обуваясь.

— Вот то тоже ваше. — Она ткнула пальцем в неясно сереющую в полутьме кучку одежды. Подойдя ближе, я узнала пиджаки Арсения и Кирилла. Господи, они что же, еще и раздевались? Что вообще тут произошло, в конце концов? Схватив оба предмета одежды, я ощутила смесь запахов обоих мужчин, и это отнюдь не добавило мне душевного спокойствия.

— Васенька, посмотри у Арсения в пиджаке ключи от машины. Надеюсь, они там, а то придется за ними в отделение на такси ехать. А когда мы его теперь еще дождемся.

— Какое отделение? Куда они вообще подевались?

— Вась, ты не волнуйся так. К парням местные гопники пристали. Но они у нас не промах, не дали себя в обиду, да еще, как я понял, задержали нескольких. Сейчас их повезли в отделение, чтобы опросить, это нормальная процедура в таких случаях.

Нормальная? Да что нормального в том, что на людей накидывается толпа отморозков? Я буквально вытаращилась на Максима Григорьевича, поражаясь его невозмутимости. У него единственного сына измордовали, а ему хоть бы хны. И моего друга тоже, между прочим! Избитые в кровь лица так и стояли у меня перед глазами страшными картинками.

— Васенька, ключи! — напомнил мужчина, выводя меня из ступора.

— Вот. Ищите! — сунула я ему в руки пиджак Арсения и отвернулась, чтобы скрыть слезы. Да что же это такое с этим невыносимым засранцем? Почему с момента моего приезда все время что-то происходит, и это так или иначе касается его? Никаких нервов на этого Арсения у меня не хватит!

В отделении дежурный дружески пожал руку дяде Максиму, осведомился, как идут дела, так, словно мы тут со светским визитом, и только потом показал, где искать обе наши пропажи. Повернув в длинный коридор, я увидела то, что, наверное, меньше всего ожидала. Арсений и Кирилл сидели на узкой для них двоих скамье плечом к плечу и о чем-то разговаривали. Причем, несмотря на активную жестикуляцию обоих, вовсе не было похоже, что они ругаются. Арсений с явной досадой сжал свой подбородок, но потом, зашипев, отдернул руку.

— Ну и что же ты предлагаешь сделать? Я пытаюсь, между прочим, все это время! — громко сказал он, и в этот момент они заметили нас. Оба сразу изменились в лицах и сели прямо.

— Пытайся лучше, или мне придется поступить так, как я сказал, — пробормотал Кирилл так, что я едва расслышала. Арсений же, недолго думая, быстрым, еле уловимым движением продемонстрировал Кириллу средний палец, при этом продолжая смотреть на меня. Он вглядывался в мое лицо так пристально, словно хотел влезть в голову и прочесть все мысли, и какое-то время я не могла прервать этот наш контакт даже для того, чтобы рассмотреть обоих. А посмотреть было на что. Двое роскошных и стильно одетых еще пару часов назад мужчин выглядели сейчас истрепанными бомжами, подравшимися из-за бутылки паленой водки. Разбитые губы, уже отчетливо проступающие будущие синяки под заплывающими глазами и на скулах, грязь и кровавые брызги и разводы на изодранных тряпках, бывших совсем недавно рубашками и брюками. Как только мы подошли, оба поднялись, позволяя мне еще лучше рассмотреть, так сказать, весь масштаб разрушений.

— Какой кошмар! — в ужасе прошептала я, обозревая обоих мужчин, а они при этом, как сговорившись, довольно оскалились.

— Все в порядке, парни? — невозмутимо спросил дядя Максим и пожал по очереди им руки, как будто они давно не виделись, а, скорее уж, ободряя и одобряя их этим. Что за странный и дурацкий мужской ритуал? Судя по довольным физиономиям, эти двое нисколько не чувствовали себя пострадавшими, несмотря на внешний вид, и в дополнительном поощрении явно не нуждались.

— Все прекрасно, Максим Григорьевич! — закивал Кирилл, а Арсений молчал, продолжая пристально смотреть на меня.

— Прекрасно? — не выдержала я. — Кирилл, ты с ума сошел? Ты лицо свое видел?

Как я не пыталась себя контролировать, но звучала практически как визгливая истеричка.

— Еще нет, Лиса. Но если судить по твоему взгляду, у меня его просто не осталось. Да ладно, Лиска, все не так трагично, как кажется на первый взгляд! — он склонил голову набок и заглянул мне в лицо, как нашкодивший щенок. Но я его слишком хорошо знала, чтобы поверить в то, что он, и правда, чувствует хоть какую-то вину.

— Очень смешно! — огрызнулась я и посмотрела на Арсения. Синяк на его подбородке обещал быть просто огромным, а из разбитой губы еще сочилась кровь. У меня от этого вида заболело в центре груди так, что вдохнуть было невозможно. Я прикрыла глаза, потому что смотреть на него такого было для меня мучительно. Арсений же, видимо, истолковал мою реакцию по-своему.

— Да, ты права, я опять во всем виноват и готов выслушать, какой я идиот, эгоист и мерзавец. Весь внимание, — усмехнулся Арсений и едва заметно скривился.

— Эй, не отнимай у меня лавры дебошира! — хохотнул Кирилл. — Я к этому болезненно отношусь!

В этот момент мне остро захотелось снова снять туфли, но уже для того, чтобы настучать ими обоим этим пустоголовым шутникам, за неимением ничего потяжелее.

— Веселитесь, да? В таком случае вы оба идиоты, эгоисты и мерзавцы. Но это сейчас совершенно неважно! Почему вам даже помощь не предложили? — возмутилась я и посмотрела на сбитые костяшки обоих. — Нужно лед было приложить! И ссадины обработать!

Дверь кабинета открылась, и оттуда в наручниках вывели двух изрядно потрепанных парней. Очевидно, им досталось серьезнее, чем Кириллу с Арсением. Увидев нас, один низко опустил голову, явно отказываясь встречаться взглядом, зато другой, наоборот, притормозил, несмотря на то, что сопровождающий полицейский настойчиво толкал его вперед.

— Э-э-э, слышь, прости, брат! — затараторил он, обращаясь к Арсению. — Я ведь тебя знаю, ты же Арс Кринников! Да? Ты еще моего брата старшего ронял на краевых соревнованиях! Аслан Дзагоев, помнишь?

— Помню, — буркнул Арсений. — Брат твой — достойный мужик, а вот ты такой в кого…

— Слышь, бра-а-ат, — заныл, продолжая оборачиваться, парень. — Я тебя не узнал! Я бы на тебя в жизни не попер! Прости! Мамой клянусь, больше никогда!

— Кринников, Аронов? — из кабинета выглянул мрачный мужчина в обычной одежде. Выглядел он усталым и помятым. — Давайте я вас опрошу быстро, а то задолбался, уже вторые сутки дома не был. То одно, то другое…

— Может, вы с ними пойдете? — предложила я дяде Максиму.

— Зачем? — удивился он. — Василиса, слава Богу, прошли те времена, когда я из неприятностей Сеню вытаскивал. Сам уже не маленький и кого хочешь вытащит. Садись, подождем.

Хоть помятый следователь и сказал, что хочет сделать все по быстрому, но, однако же, все затянулось никак не меньше, чем на несколько часов. В кабинет все время кто-то входил, отвлекая, то сам дознаватель куда-то надолго выходил, и казалось, это будет происходить просто бесконечно. Да уж, оперативность — явно не сильная сторона органов нашего правосудия. Когда, наконец, мы смогли покинуть отделение, на часах было почти два часа ночи.

— Есть предложение всем вместе поехать к нам, привести себя в порядок, уложить Василису спать и обсудить некоторые важные вопросы, — сказал дядя Максим. — Я хочу, чтобы мы уже часам к восьми были опять в больнице.

Я уже открыла рот сказать, что у нас с Кириллом, собственно, есть место для ночлега, но он опередил меня.

— Я только за. Надеюсь, во что переодеться найдется? А то появлюсь среди ночи, оборванный и грязный в гостинице, и завтра уже весь интернет будет сплетнями пестреть.

— О, да надо же. А твоей живописной физии, конечно, никто впоследствии не заметит. Особенно режиссер! — раздраженно пробурчала я.

— Эту проблему я решу. Позже, — я снова поразилась тому, что в Кирилле что-то неуловимо изменилось. После того как мы вместе прошли тот тяжелый период, он никогда не срывал съемки, относился к работе очень серьезно и ответственно. И вот сейчас просто отмахивался, как будто не видел в том, что запорет график, ничего существенного. Неужели все снова? Наверное, в моих глазах отразилась паника, потому что Кирилл моментально стал серьезным, положил ладони на плечи и чуть присел, вынуждая смотреть ему в лицо.

— Ли-и-ис. Со мной все в полном порядке! Клянусь тебе! — очень тихо сказал он, глядя открыто, заставляя поверить. — Прости, если напугал. Я не хотел этого.

— Что-то не так, — в ответ прошептала я.

— Что-то изменилось, да, — кивнул Кирилл. — Но это правильные изменения. Все как надо.

— Уверен?

— Абсолютно!

— Хорошо.

Я глянула через его плечо, встречаясь взглядом с Арсением, уже ожидая увидеть злость и услышать какой-то гадкий комментарий. Но, однако же, он хоть и хмурился, но смотрел скорее уж изучающе, что ли, нежели злобно.

— Поехали, время-то не резиновое, — поторопил нас дядя Максим.

Дома Арсений взялся сразу показать Кириллу гостевую и обеспечить его всем необходимым, и оба быстро ушли на второй этаж, оставляя меня стоять в гостиной не у дел, недоуменно взирающей на это.

— Васенька, по чайку? — спросил Максим Григорьевич, и я согласилась, тут же отправляясь на кухню. Похоже, никакого моего участия в остальных мероприятиях никому не требовалось. Все прекрасно и без меня обходились, а я еще и переживала! Не знаю, по какой причине Кирилл и Арсений поладили между собой. И тем более не могла понять, почему меня это в какой-то мере злило. Хотя могу. Кирилл вообще-то приехал ко мне, а мой братец каким-то непостижимым образом умудрился узурпировать себе его внимание. Все прям как раньше! Все видят только Сенечку — единственного и неповторимого! Так. Стоп! Я что, в самом деле, в любом действии и поступке Арсения буквально выискиваю плохую и способную обидеть меня сторону? Мне бы радоваться, что парни нормально общаются, а я же — не-е-ет — умудрилась откопать и в этом криминал. Почему? Просто потому что я не способна поверить в то, что Арсений, и правда, изменился? Что-то с этим нужно делать. Иначе я так и буду топтаться на месте, замкнутая в клетку из реальных и надуманных обид, которую весьма тщательно строю для себя сама, когда так хочу разломать ее к чертовой матери. Так что мне делать? Начать искать в Арсении те стороны, которые в нем видят другие, и в упор не замечаю я? Но ведь для этого нам придется больше общаться. Именно общаться в прямом смысле слова, а не то, что было до этого. «А может, не надо? — трусливо заныло что-то глубоко внутри. Может, ну его, и все и так сойдет? Может, не нужно никому из нас это общение, будем просто не замечать друг друга?»

— Вась, поможешь мне? — в дверях кухни стоял Арсений в одних своих потертых джинсах, с мокрыми волосами, и протягивал мне пластырь.

Я завороженно проследила за каплями воды, стекающими с волос по смуглой груди, ниже, по невозможному рельефу торса, исчезая в темной дорожке, ныряющей под пояс штанов. В горле разом пересохло так, словно окружающий мир стал раскаленной пустыней, и именно эти чертовы капли остались последней в нем влагой. Я сглотнула так громко, что и сама испугалась этого звука и резко развернулась, давя шумный выдох.

— Вась, пластырь… я там сам не достану, — хрипло напомнил о себе Арсений. Будто я могла забыть!

Обернувшись, я посмотрела на мое личное наваждение. Арсений уже повернулся спиной и уперся ладонями в стол, слегка наклоняясь вперед, давая мне доступ к глубокой царапине на лопатке. Он стоял, опустив голову и глядя прямо перед собой, и совершенно не выглядел расслабленным. У меня болезненно потянуло внизу живота и от этой его позы, и от того, как вдруг стало тесно от его большого тела в просторной, вроде, кухне, и от запаха, присущего только ему, который не могли бы уничтожить, наверное, тонны воды и литры самого пахучего геля для душа. Он пах моей слабостью, моей бессонницей, всем тем, чего я боялась в себе и отказывалась признавать. Пластырь. Ничего сложного, просто взять чертову липкую полоску и наклеить. Я шагнула ближе и, взяв пластырь, протянула руку к его спине. Как только пальцы ее коснулись, Арсений вздрогнул, и вся кожа покрылась крупными мурашками, которые не увидел бы только слепой. Чайник засвистел, пугая меня. Я, надеюсь, научусь когда-нибудь не замечать этого мужчину и то, что происходит, как только мы сближаемся? Да, Василиса… А ты та еще фантазерка!