ГЛАВА 25

Василиса.

След в след. След в след! Черт бы все это… Я руки своей не вижу, а должна идти след в след. Да я всю жизнь с опаской относилась к вылазкам на природу! То комарье, то дым вечно в мою сторону, то еще какая напасть. И ладно еще пикник — приехал на машине и уехал на ней же. Но когда я видела дядю Максима и Арсения с огромными — выше их голов — рюкзаками, я постоянно вслед крутила пальцем у виска. Вот что, скажите мне, может быть такого нереально интересного в 40 километровом марш-броске по горам? Особенно если почти половину этого маршрута можно проехать на внедорожнике! Так нет же! Эти упертые дуреломы ходили только пешком. Причем летом уходили иногда на неделю. Возвращались заросшие, грязнючие, пардон, вонючие, но неизменно счастливые. Взахлеб рассказывали то о ночевке рядом с дольменами, то о праздновании Ивана Купалы с прыжками через костер и кулачными боями, то о скальных маршрутах, которые им подсказали местные альпинисты, где можно зайти без страховки, то о метеоритных дождях, которые в августе хорошо видны на горе Казак. Мама улыбалась и поддакивала, а я просто поджимала губы и уходила к себе в комнату — мне милее были мои книги и альбомы с рисунками, чем такое пацанское времяпрепровождение. А они, знай себе, продолжали веселиться на кухне, рассказывая маме, как издевались над енотами, оставляя им рядом с палатками хлеб без корки, который чистоплотные, но жутко шкодливые и вороватые зверьки тащили к воде, чтобы помыть, а мякиш, соответственно, в воде расползался, оставляя бедолаг голодными. Хвастались, что научились делать походную баньку, для которой нужен был только достаточно большой кусок полиэтилена; в лицах показывали, как на них выскочила косуля, которую эти дуралеи пытались поймать; заставляли меня потом пить воду из якобы лечебного родника — а она, вода эта, жутко воняла каким-то ржавым железом. В общем, эдакие дикие забавы альфа-самцов…

Но в данный момент я как никогда четко осознала, что, будь у меня сейчас выбор — с кем пережить ситуацию, в которую мы попали, я однозначно скажу — только с Сеней. Я могла сколь угодно много и долго сердиться на него за какие-то детские свои обиды или подставы, но в эту секунду понимала: если Сеня скажет «прыгать», я спрошу «насколько высоко». И это не дурацкий прием из тим-билдинга, а то реальное доверие, которое слабый испытывает по отношению к сильному, способному спасти и защитить.

Мне и в голову в тот момент не пришло пререкаться и оспаривать его решение, единственное на чем настояла — это немедленно, хотя бы поверхностно обработать его «царапину». Он нехотя смирился, и я решительно взялась за дело, так старательно убеждая себя не пугаться того, что увижу, что не заметила, что хмурюсь аж до онемения лицевых мышц. Но когда передо мной реально предстала картина сквозной раны, прошивающей мощную мышцу его бицепса, мне не просто заплохело, а прямо-таки все внутри оледенело и вскипело от созвучной боли. И дело не во всей этой крови и ужасном виде самого ранения, хотя, видит Бог, и этого мне было уже через край. Просто меня пугало до истерики и бесило до трясучки, что кто-то посмел причинить такую боль… ему. В душе пробуждалось что-то странное, незнакомо жестокое, непримиримо беспощадное. Хотелось броситься на виновных и рвать их зубами и ногтями, наплевав, что срываешь их до мяса… Никогда такого за всю жизнь не испытывала и просто зависла от силы этих эмоций и непонимания их источника. Откуда такое во мне? В человеке, для которого любой конфликт и факт агрессии мучителен и глубоко неприемлем.

— Васька, шевелись давай! Некогда тут задумчивого Будду изображать, — одернул меня Арсений, возвращая в мир неприятностей вокруг.

Я обработала и перевязала его рану уж как смогла. Мои познания в медицине не шли дальше эпизодов в кино с подобными ситуациями. Так что вышло, как вышло, все лучше, чем было. Критики со стороны Арсения не последовало, он только все время, пока я возилась, вертел головой, кажется, на все 360 градусов, настороженно всматриваясь в окружающее нас пространство.

Нам нельзя было больше медлить и оставаться у опасного места — в любой момент могли подъехать машины подельников наших преследователей. Поэтому единственное, на чем Арсений настоял перед тем, как выдвинуться, это чтобы я обула его неопреновые ботинки для каталки вместо своих модных босоножек на шпильке. Он хотел засунуть меня полностью в свой гидрик, но, заслышав звук двигателя на трассе, дал команду срочно следовать за ним. След, черт возьми, в след!

Арсений повесил мне на плечи свою здоровую прорезиненную котомку, в которую успел засунуть аптечку из машины и небольшой пледик, который валялся всегда на заднем сидении. Сам он надел рюкзак с кайтом, а на безмолвный вопрос в моих глазах лишь коротко усмехнулся и ответил:

— Берегу матчасть до последнего, по заветам Шона.

Я не знаю, сколько мы шли, куда мы шли, почему мы шли именно туда, зачем это было делать ночью. Вокруг пахло прелой листвой, свежей, даже не совсем по южному, зеленью, я изредка ойкала и спотыкалась, наступая на попавшие под ноги, мало защищенные тонкими прорезиненными ботинками, камушки и коряги. Арсений не останавливался, лишь крепче стискивая мою ладонь, и на несколько минут замедлял ход, чтобы я могла перевести сбившееся дыхание. Зря он переживал, что я замерзну в шелковом коротком комбинезончике — через несколько часов ходьбы по бездорожью, исцарапанная дикой ажиной, исхлестанная мелкими веточками, которые не успевал придержать идущий впереди меня Сеня, я была мокрой, как мышь, едкий пот затекал в глаза… Бо-о-оже милосердный, я же накрашена! Была! Я чуть не умерла со стыда, представив, на кого же стала похожа, столько раз вытерев лицо то тыльной стороной ладони, то краешком Сениной футболки во время пятиминутных привалов, которые он устраивал, заслышав, что я уже даже не дышу, а хриплю загнанной лошадью.

— Васюнь, ты что же это, совсем дыхалка никудышняя, — поддел меня в самый первый раз ни на секунду не запыхавшийся братец, сняв с меня ставшую за эти бесконечные часы втрое тяжелее сумку и вешая ее как второй рюкзак, только задом наперед. — Только тебе сейчас надо спину хоть чем-то укутать, а то протянет поясницу моментально, — нахмурившись, тормознул Арсений. Покопавшись в отобранной у меня суме, он вытащил тот самый небольшой пледик, сложил его наподобие платка и завязал его на мне крест-накрест, отчего я наверняка стала похожа на выгнанную за подснежниками в декабре падчерицу. Но, конечно же, стало и легче, и теплее.

— Сеня, я не ною, чисто интересуюсь — нам еще долго? — пропыхтела я.

Арсений бросил взгляд на часы, потом закинул голову, поглядывая на начинающий едва сереть небосклон.

— По идее мы уже почти подошли к Тхабу. А отсюда можно идти либо через Михайловский, либо через Возрождение. Второй маршрут чуть длиннее, но он проще для новичка. Но меня беспокоит другое. Не нравятся мне эти всполохи. Как бы нам под грозу в горах не попасть. Даже для меня удовольствие малое, — он покачал головой, и, будто бы в ответ на его негромко высказанное опасение, вдалеке всполыхнуло розово-сиреневым светом, а через несколько секунд раздался низкий, далекий, от этого не менее угрожающий рокот.

— Ну, вот и выяснили, что делать дальше. Давай, моя хорошая, знаю, ты совсем из сил выбилась, но надо шевелить поршнями и ускоряться. Держись за меня крепче.

И мы ускорились. То есть, Сеня, очевидно, по его собственному выражению зашевелил поршнями, а я, похоже, просто повисла на нем, еле перебирая трясущимися от усталости и непривычной нагрузки ногами. Минут буквально через двадцать, когда в лесу уже ощутимо посветлело и вовсю запели, засвистели, засвиристели птицы, мы вышли на увенчанный огромными камнями небольшой открытый взгорок, с которого неожиданно отчетливо моему взору предстала нарисовавшаяся на нашем пути скальная гряда.

— Монастыри. Успели, — пробормотал Арсений, по лицу которого уже непрерывными струйками тек пот. — Василиска, давай, вытаскивай из рюкзака кайт и насос.

— Зачем? — для настоящего удивления я была слишком вымотана, но даже в таком состоянии это его указание казалось как минимум странным. — Зачем тебе кайт? Ты хочешь туда взлететь?

— Взлететь? — Недоуменно переспросил Сеня. Очевидно, что он был очень сосредоточен, и смысл моего вопроса до него дошел не сразу. А потом понял и только улыбнулся. — Нет, Васюнь. Нам надо очень быстро обустроиться в укрытии. Давай, поспешай, а я пока постараюсь еще мягоньких веток наломать для настила. Да, и сумку вот эту резиновую тоже освободи. Я сейчас вернусь.

Он уже собрался уйти, но я вцепилась в его рукав.

— Скажи мне, что с тобой все нормально! — Несмотря на то, что в моем разуме просто не осталось места хоть для каких-то эмоций из-за изнуряющей усталости, беспокойство за Арсения сверлило изнутри мучительно и непрерывно, как монотонная зубная боль. И так же, как от нее, избавиться от этой проедающей нутро тревоги без медицинского вмешательства не выйдет.

— Да что мне будет? — Арсений изобразил свою обычную самодовольную ухмылку, и, вроде, и правда, выглядел в совершеннейшем порядке в отличие от меня, но в самой глубине души я чувствовала легкую фальшь, неверную ноту в звучании этой мелодии бесшабашности.

Следующему своему движению я никогда не смогу дать разумного обоснования. Это вышло само собой, чисто инстинктивно. Протянув руку, я положила ладонь ему на влажный от пота лоб. Не знаю, чего я хотела. Узнать, нет ли у него жара? Ощутить кожей, насколько правдивы его слова? Я что, эксперт в диагностировании состояния путем прямого контакта? Чушь! Я просто это сделала, потому что нуждалась именно в этом. Испугавшись в первый момент собственного порыва прикоснуться, я чуть не отдернула руку прочь, но Арсений, резко выдохнув, опустил веки, настолько неприкрыто демонстрируя мне удовольствие от одного простого касания, что меня пронзило необъяснимое желание дать ему больше. И не только ему. Медленно я провела пальцами по его брови, стирая влагу, скользнула по виску и скуле до челюсти, чувствуя, как она напряглась, и словно под гипнозом не могла оторвать глаз от его лица. Как так может быть, чтобы одновременно на нем — абсолютно бесстрастном и застывшем — отражались яркие оттенки стольких эмоций? Угроза, крайняя жажда, предельное напряжение и в то же время поразительное наслаждение этим моментом, которое он совершенно осознанно не желал прятать от меня. Это однозначно читалось и в его мрачно горящем тяжелом взгляде из-под опущенных ресниц, и в хищном подрагивании его ноздрей, и в судорожных рывках его адамова яблока. Опять сделав сама первое опрометчивое движение, я теперь замерла, совершенно завороженная и им, и мощным откликом моего тела и души. Это было как в одно и то же мгновение ощутить на себе всю земную гравитацию, беспощадно говорящую тебе, что ты создание из плоти и крови, с первобытными инстинктами и потребностями, бесстыдно заявляющими о себе в полный голос, наплевав, насколько это уместно сейчас, и в то же время болтаться в невесомости в миллионе километров от всего, хоть отдаленно похожего на реальность. Отблеск молнии прорезал темноту уже намного ближе, возвращая нас в привычное измерение с его насущными проблемами. Я отшатнулась, но Арсений поймал мою руку и мимолетно прижал ее к губам.

— Сейчас нет на это времени, Васюнь. Но ты вот это запомни. Продолжим с этого же места, — пробормотал он, и от ломкой хрипоты в его голосе, и ожога на коже от губ у меня мощно содрогнулось все внутри, в самой что ни на есть примитивной жажде, отрицать которую уже просто не выйдет. — А сейчас давай-давай, а то мало не покажется!

Я смутилась аж до удушья и попыталась найти столь спасительный гнев на Арсения за эту его самоуверенность и собственную идиотскую способность совершать в его сторону шаги, с последствиями которых я потом не представляю, что делать. Что-то происходило между нами и даже скорее во мне, нечто сродни свободному падению с огромной высоты или, вернее, добровольному затяжному прыжку в бездну, и в этот раз судьба не собиралась меня щедро наградить парашютом в виде извечных злости и обид. Их просто не нашлось ни в едином закоулке души, а шевелиться действительно нужно.

Арсений скинул с себя оба рюкзака, снял пропотевшую насквозь футболку и кинул ее прямо мне в руки, а сам убежал куда-то, ловко прыгая по огромным замшелым валунам. Тем временем я послушно вывалила на землю все наше скудное имущество: кайт и насос для него, цветастую одежду Сени для каталки, планку со стропами, гидрик, аптечку, какую-то непонятную штуковину, больше похожую на ключ, но только без характерных бороздок и зазубрин, и большую эмалированную кружку. Да, негусто.

Минут через десять вернулся Сеня с охапкой длинных мохнатых веток и, нервно глянув на небо, бросил мне:

— Васюнь, возьми в кармане бордшортов стропорез — ножик такой небольшой складной — и попробуй настругать хотя бы горсточку щепок или даже стружки вот из этой дровеняки. Только, пожалуйста, аккуратно, нож острый.

Он схватил насос, небрежно раскатал кайт и начал его быстро накачивать. Через минуту я не выдержала:

— Сень, мне страшно. И я не понимаю, для чего эти щепки, ветки… А из-за этого становится еще страшнее.

Не отрываясь от своего дела, Арсений одарил меня улыбкой, в которой не было и тени насмешки, и постарался объяснить в двух словах:

— Тогда сперва расскажу, чтобы не боялась того, что мы с тобой делаем. Я накачиваю поперечные баллоны змея, потом свяжу его стропами и сделаю что-то вроде надувного матраса, чтобы на нем можно было лежать. Скалы еще не прогрелись, они и летом-то не бывают теплыми под утро, а уж в мае так тем более. А тебе простывать нельзя. А от дождя мы с тобой спрячемся во-о-он в том полуразрушенном дольмене, видишь? — Сеня кивнул куда-то себе за спину. Обернувшись, я только сейчас внимательно рассмотрела, что то самое нагромождение камней на вершине взгорка — не что иное, как дольмен, с расколовшимся и накренившимся центральным камнем с характерным круглым «оконцем», пролезть в которое мог, наверное, только небольшой зверек, типа енотов, в изобилии водящихся в этих местах. Зато теперь в образованную отколотым куском плиты щель мог залезть не самый упитанный человек.

— А щепочки нужны на растопку, хочу успеть костерок развести, хоть небольшой, кипяточку сообразить, чтобы согрелась. Теперь не так страшно? — Он, наконец, отсоединил насос, схватил планку с аккуратно замотанными на нее стропами и резкими движениями начал их разматывать. Выбрав парочку, он собрал разложенный кайт гармошкой и принялся его обвязывать. Видя, что Арсений нервничает и закусывает губу при каждом новой порыве свеженького ветерка и очередного глухого раската, с каждым разом становящегося все более отчетливым и громким, я постаралась тоже ускориться, и через несколько минут на плоском камне передо мной лежала горка сухих щепок и стружек. Между тем мой «горец» уже утащил скомканный, наспех связанный кайт в укрытие, расправил его на уложенных на ровном каменном полу ветках, кое-где подтянул стропы, чтобы между наполненными воздухом баллонами не оставалось больших зазоров, и у него действительно получился практически надувной матрас, по крайней мере, на первый взгляд выглядевший вполне удобным, насколько это позволяли условия. Сеня тут же выскочил, огляделся, схватил несколько ровных плоских камней и тоже затащил их внутрь.

И в этот момент прямо мне на нос упала огромная холодная капля, предвестник будущей водной стихии, от чего я непроизвольно вскрикнула, моментально привлекая к себе внимание Сени. Он вскинулся, выхватывая меня взглядом, вздрогнул от прилетевшей и ему прямо в левый глаз капли, сморгнул и, цапнув разложенную для просушки на соседнем валуне футболку, сгреб ею все мои щепочки. Второй рукой он подхватил меня под руку и, мягко подталкивая в сторону дольмена, велел залазить и обустраивать «булки» на приготовленном специально для них роскошном ложе.

— Так, Вась, бегом распотроши аптечку, там должна быть грелка резиновая. Нашла? Да, это она. Давай ее сюда, сбегаю на речку, наберу нам чистой воды на чай, может, пару листиков травы какой для заварки цапну и прихвачу там еще немного плавника, пока сухой. Ты сиди тут. Сними с себя свои тряпки — вон пропотевшие все, мокрые, ты в них только мерзнуть будешь.

Только в этот момент я вспомнила о своей сумке, в которую Кирилл так заботливо уложил вполне себе удобные футболки и штаны, которые сейчас были бы весьма кстати. Но потом отмахнулась от этого. Во-первых, раньше надо было думать, когда от машины уходили, а во-вторых, я и с той ерундовой ношей, что поручил мне Сеня, не особо-то смогла справиться, а еще и добавлять, пусть даже и совсем немного, это был бы перебор. Да и как-то наплевать на это сейчас. Но вот мысль остаться тут одной, даже совсем ненадолго, меня неожиданно напугала до заикания. Вдруг он сейчас растворится в этой темноте, и я его больше не увижу? Не просто останусь одна перед надвигающимся природным катаклизмом, а останусь без него!

— Я с тобой! — вскинулась я, даже на секунду не желая оставаться в одиночестве в этом стремительно темнеющем лесу, как будто, минуя день, опять наступала ночь.

— Вась, ну что ты… Я же мухой метнусь!

— Нет, я с тобой, — неожиданно даже для себя заупрямилась я и шагнула ближе, показывая, что намерена прилипнуть к нему, как репей.

— Ладно, пошли. Дай только все остальное брошу под крышу, — смирился вообще-то не особо и упиравшийся Арсений.

Взяв меня за руку широкой мозолистой ладонью, он потянул меня вниз по склону, туда, где за шелестом колышущегося под резкими порывами ветра кустарника угадывалось журчание небольшой горной речушки.

Первым делом, достигнув воды, Сеня откупорил грелку, выполоскал ее и набрал под завязку чистой воды. Потом, оглянувшись по сторонам, махнул вверх по течению и сказал, не глядя мне в глаза:

— Там чуть выше, метров через десять, вон стоит здоровая каменюка, видишь? Прямо в русле, поняла, куда показываю?

Я только молча кивнула.

— Ты туда скакани, там благодаря этому камню небольшая такая ванночка получилась, и со всех сторон прикрыта… от ветра. Можешь там обмыться. Холодно, конечно, поэтому долго не плескайся там. Зато сразу всю усталость как рукой снимет. А грязное не одевай, вот этим самым пледиком оботрись и в него же завернись. Я не буду… подсматривать… смотреть… — он сбился, похоже, покраснел даже и отвернулся от меня.

— Сень… — все во мне сопротивлялось от необходимости отходить от него даже на такое смехотворное расстояние.

— Васенька, сейчас так ливанет, что мы не успеем вернуться. Если не хочешь обмываться, то не надо, я не заставляю. Но вот мне холодный душик не помешает прям заранее… — он опять оборвал фразу, качая головой и издав звук, похожий на сдавленный смех, и начал судорожно стаскивать с себя камуфляжные штаны, причем сразу с бельем.

Насколько может быть трудно просто взять отвернуться и не смотреть на его тело? Наверное, в принципе, сложного ничего нет, но почему же я стою и не могу отвести глаз от этих длинных совершенных мускулов на его загорелой спине, от бледных твердых ягодиц и мощных бедер, каждая рельефная мышца на которых после столь интенсивной работы будто вырезана из камня. Стою на берегу горной речушки, черт знает где, все вокруг — паршивей и не придумаешь и может стать только хуже, а я тут натуральным образом пялюсь на Арсения и что-то ни капли стыда, смущения или раскаяния по этого поводу не испытываю. Все, что есть, это только потребность не отводить глаза, и дальше позволяя жаркой волне прокатываться от головы до кончиков пальцев на ногах и обратно, подобно ледяной воде, в которую сейчас погрузился Арсений. Повернувшись через плечо, он поднял бровь, и в этом одном движении и во всей его позе было больше поддразнивающего вызова и неприкрытой естественной эротичности, чем мне случалось видеть в жизни. Моя спина напряглась и вспотела интенсивнее, чем во время нашего марш-броска, от невыносимого желания бесстыдно выгнуться под этим его взглядом, похожим на дерзкую ласку. Господи, я не могу с этим справиться!

— Я… — промямлила, отводя глаза и отступая, — переживаю за твою повязку.

— Не волнуйся, аптечка же с нами, наложишь новую! — его голос был напряженным, будто он на что-то злился.

Выяснять это я не осталась и быстро, как только меня носили ноги, пошла, куда до этого послали. Зайдя за указанный камень, я действительно обнаружила там практически небольшую заводь между двух выступающих скальных пластов; как ее назвал Сеня — «ванна»: мелкая — всего по колено, может чуть глубже — но с ровным дном, спокойной водой и удобным плоским камнем, на который я бросила неряшливым комком изрядно потрепанный шелковый комбинезончик, насквозь пропотевшее белье и неопреновые ботинки, за время похода истончившиеся до состояния шерстяных носков. Задержав дыхание, я опустила туда ноги, постаравшись сдержать рвущийся истошный визг — холодно? Ч-ч-ч-черт! Да она обжигающе ледяная, а не холодная! Тут что, где-то имеются тающие ледники? Но через секунду-другую меня отпустило, и я смогла сначала немного расслабиться, а потом в голове словно что-то переключилось, и ощущения от окружившего тела жидкого холода стали похожи на эйфорию, настолько отчетливо каждую клетку покидала усталость, вымываемая кристально чистой чудодейственной водой. Я даже рискнула лечь и полностью вытянуться во весь рост, погрузив при этом в воду и голову, и лицо. Распустила волосы, и они, повинуясь незаметному глазу течению, окутали меня, облепив шею, грудь и живот.

— Ты, и правда, Русалка. Прекрасная, нежная, такая ранимая, такая беззащитная. — Раздался совсем рядом тихий, но напряженный голос, услышав который, я с бульком ушла под воду, но теплые даже в ледяных струях руки нежно подхватили меня и вытащили на камень. Какая-то часть сознания пыталась возмутиться и напомнить о благоразумии и о том, что сегодня не последний день мира, и я сотни раз пожалею, если прямо сейчас не оттолкну, не прекращу все это… Но падать и дальше без парашюта было так правильно и естественно, что я просто позволила всему происходить. Сеня так же нежно растер меня пледиком, плохо впитывающим воду, затем плотно замотал в него, руками отжал тяжелые пряди и велел стоять. Он не встречался со мной глазами, глядя только на свои руки, сжав челюсти и сильно хмуря брови. Дышал он отрывисто и резко, как будто боролся с очередным, так знакомым мне прежде приступом своей ярости. А потом — я только рот открыла, но так и не смогла вымолвить ни слова — Арсений взял мое нижнее белье и комбинезон и быстро, привычными, отточенными движениями, как будто делал это всю жизнь, выполоскал их в той же ванне, лишь пожав плечами в ответ на мой ошарашенный взгляд:

— Грязное-потное потом одевать вообще стремно, я свое уже тоже прополоскал, над костром подсушим.

И в этот момент небо раскололось прямо над нашими головами. Мне показалось, что у меня даже заложило в ушах от этого грохота. Путаясь в закрученном на голое тело пледике и боясь упустить его края, я судорожно пыталась влезть в ботинок, пока не начала заваливаться… прямо в объятия Арсения.

— Тш-тш-тш, не трепыхайся ты так. Если так стесняешься, я глаза закрою. Млять, вру, — хриплый низкий голос и протяжный вздох, почти стон, от которого у меня огнем прострелило от горла до низа живота, и колени мгновенно ослабли. — Не буду я их закрывать. Убей — не закрою. Хоть глазами тебя оближу и сожру, раз по-другому нельзя.

Арсений резкими движениями натянул мне свои ботинки и, подняв голову, посмотрел в глаза открыто, позволяя увидеть всю яростную силу своего вожделения, всю дикую мощь жестоко скручиваемой потребности, и я не посмела отвести взгляда, безнадежно пойманная и бескровно побежденная этой предельной безмолвной откровенностью. Стремительно встав с колен, дернул меня на себя, совсем не трепетно и осторожно, а как притягивают к себе свое. Атака его рта была краткой и агрессивной, но не жадной. Не поцелуй-ласка или утешение, не требование большего. Скорее уж клеймо, клятва, подведение черты и обещание.

Над головами опять громыхнуло, отрезвив нас и вынудив Арсения с тихими чертыханиями начать движение обратно в сторону нашего временного убежища. Я почти машинально скакала с камня на камень, стараясь держать равновесие и не наступать на уже начавшую подмокать под редкими крупными каплями землю, и с удивлением понимала, что и здесь мой «братец» оказался прав: мне было даже немного жарко — то ли после ледяной ванны, то ли от обжигающего поцелуя, а силы, казалось, вернулись в таком объеме, что хоть сию минуту бери рюкзак и иди дальше, куда командир велит.

В благоустроенный дольмен (да простит нас упокоенный в нем тысячи лет назад великий шаман) мы забрались уже под звуки мерно стучавшего дождя. Сеня, не промолвивший от самого ручья ни слова, повернувшись ко мне спиной, обустраивал что-то вроде крохотного очага из затащенных внутрь камней. Он разломил о колено принесенный от речушки плавник, самые широкие ветки ровно уложил на дно очага, затем насыпал на них горкой все мои с таким трудом наструганные щепочки, из оставшихся палок сложил вокруг эдакий вигвамчик с явной дыркой в одном из бочков, а затем взял в руки ту самую непонятную мне штуку, показавшуюся похожей на ключ, а на деле оказавшуюся современным непромокаемым вечным огнивом, и принялся высекать искры, стараясь направить их в оставленный в шалашике из прутьев проем. Буквально через три минуты у нас в убежище весело трещал костерок, на который Арсений умудрился приладить свою эмалированную кружку с водой и веточками найденной по дороге земляники и самого первого, начавшего зацветать чабреца. По верхнему камню, служившему надежной крышей, барабанил дождь, подо мной елозил и сердито шелестел используемый не по назначению воздушный змей. А я смотрела в широкую спину Арсения, наблюдая за сокращением на ней мышц, и чувствовала себя как никогда защищенной и потерянной одновременно. Но напряжение и все переживания этого чокнутого дня неожиданно вернулись стократно и скрутились в тугой клубок, который железной хваткой сжал мое сердце и выдавил воздух из легких. Мне было нужно, нет, жизненно необходимо почувствовать сию же секунду что-то еще.

Протянув руки, я положила ладони чуть ниже лопаток Арсения, наслаждаясь реальностью его тепла, отгоняющего растущую панику, и он замер, остановившись на середине вдоха. Его спина словно окаменела и за секунду стала горячее.

— Василиса… — он практически проскрипел мое полное имя, и в каждом звуке — бездна угрозы и предупреждения.

Но это не могло остановить меня сейчас от очередного шага, о котором наверняка пожалею завтра.

— П…Пожалуйста, — прошептала я, едва сама себя расслышав, и, придвинувшись ближе, коснулась губами его плеча.

Арсений развернулся так стремительно, опрокидывая меня на спину, что я могла только шокированно выдохнуть. И он поймал этот мой выдох, проглотил его и потребовал больше. Не было постепенного перехода от нежности к откровенной, обнаженной жажде. Не было предупреждений и неуверенных поглаживаний, проверяющих, готова ли я принять столько его сразу. Господи, это же Арсений, он же как лавина, сминающая и погребающая под собой, если имела глупость не убежать и не уйти с пути. Он не целовал, а поглощал меня, причем с таким остервенением, что тут же полностью накрыло возбуждение, от мощи которого было просто страшно. Я будто перестала быть собой, разумным существом Василисой Орловой, а стала средоточием неуправляемого пламени, единственная цель которого — сжечь мужчину надо мной дотла так же, как это делает он со мной. Арсений трясся всем телом, целуя меня с одержимостью, которая все сильнее и сильнее заражала и меня. Он не стонал — издавал совершенно животные звуки, каждый из которых орал о том, как же безумно я ему сейчас необходима. Вся, целиком, до последней клетки тела и мысли в голове. И я, отвечая на это безапелляционное требование всем своим существом, дрожала и цеплялась за него. Бедра Арсения были в непрерывном движении, он терся, толкался, вжимался между моих уже широко раздвинутых для него ног, и я всхлипывала и стонала от того, как этого было чересчур и все же совершенно недостаточно. Я была готова умолять его сделать хоть что-то, иначе просто чокнусь от этого мучительного напряжения, но мое горло пропускало сквозь себя лишь рваные стоны, а губами и языком по-прежнему жадно владел его рот, вовсе не собираясь давать мне свободу. Скользнув руками вниз по его спине, я нагло дернула его штаны, не желая просить — требуя большего.

Но неожиданно Арсений остановился и чуть отстранился. Кажется, он заколебался на какую-то секунду. И это тогда, когда я тут заживо горю! Я, сама не отдавая отчета, издала звук, больше похожий на голодное рычание, и впилась в его задницу ногтями, поднимая бедра навстречу. Лицо Арсения исказилось, и он резко перекатился на спину, увлекая меня за собой по ерзающему под нами змею и усаживая сверху так, чтобы моя голова с разметавшимися тяжелыми мокрыми прядями оказалась в противоположном от костерка углу.

— Пошло все оно на хрен, — прохрипел он и снова поцеловал меня, сжимая волосы в кулаке и вынуждая наклониться к нему.

От смены положения, собственной бесстыдной открытости перед ним, этого ранящего поцелуя мое возбуждение стало просто критичным, а стоны и движения — отчаянными.

— Если чего-то действительно хочешь, то давай, возьми, — грубым голосом рыкнул Арсений прямо мне в губы. — Сама!