ГЛАВА 26

Арсений

Ма-а-ать! Что ж я творю? Зачем даю Ваське опомниться и опять включить свои мозги тогда, когда самого уже аж колбасит и вот-вот скрутит, ведь кончу от одного трения и прикосновений, как школота зеленая? Если она сейчас остановится, мне впору на стены тут начать бросаться и утробно выть волком, которого выпотрошили и шкуру заживо содрали, а пристрелить из жалости забыли. Пробежка в грозу и новое купание в горной речке точно не помогут. К тому же это будет ни грамма не гуманно, если из-за меня там вода вскипит к чертовой матери, и вся рыба краснокнижная сварится. А в том, что так и случится, я вот ни разу и не сомневаюсь.

Все время нашего непредвиденного похода и устройства вынужденного привала я понукал свой мозг работать над поиском выхода из сложившейся дерьмовой ситуации. И это касалось не только успешного завершения экстренного путешествия. На самом деле это простейшая его часть. Заблудиться тут я не боялся, знал местность как свои пять пальцев. Умереть от голода в течение перехода, даже затянись он на сутки и больше из-за Василисиной неподготовленности, тоже не светило. Люди живут и действуют без пищи куда дольше. Гораздо насущней был вопрос с тем, что, во-первых, мне нужны антибиотики, а во-вторых, необходима группа поддержки, когда мы выйдем «в люди». В том, что, будь даже у тех, кто нас атаковал, подельники, никто не пошел бы за нами в лес ночью, я не сомневался. А вот если они не полные дебилы, то будут нас вылавливать в ближайших населенных пунктах. Ведь и дураку понятно, что с такой спутницей, как Васька, долго блуждать по дебрям не вариант. А значит, я выберу кратчайший маршрут. Конечно, остается большая вероятность, что нападение — это все же акция устрашения, что никто нас не ищет и не собирается заканчивать начатое. Что целились сразу в машину, а в меня попали, потому что стрелки косорукие. Но мой главный орган ясновидения, он же задница, однозначно намекал, что все не может быть так просто, и светят еще неприятности. Соответственно, насущно вставала проблема связи и места, где можно спрятать мою занозу до того, как я разрулю проблемы. Просто поставить за ней кого-то походить уже не актуально и совершенно очевидно. Наши оппоненты решили показать, какие они жесткие дядьки, следовательно, ответ должен быть адекватен. А таскать при этом за собой Василису — это подвергать ее опасности, что для меня абсолютно неприемлемо.

Итак, прежде чем высунуться из леса, мне надо связаться с нашими ребятами и отцом, организовать нам встречу с дальнейшим временным пристройством Василисы в надежные, но не загребущие ручки, отправить кого-то на всякий пожарный в Краснодар. Потом по-быстрому в больницу — обколоться-перевязаться и собрать военный совет, чтобы решить, как вставить мудакам по самое не балуйся.

И, пока шли и обустраивали лагерь, у меня вполне себе получалось за этими насущными проблемами запрятать мысль о том, что остались мы с Васькой наедине. Как удавалось, хоть и с трудом, игнорировать то, как она тянется ко мне и хоть и молча, но цепляется, явно боясь потерять контакт даже на секунду. Потому что как только позволял себе на этом сосредоточиться, все в голове начинало путаться и смешиваться от мощнейшего чувства удовлетворения, так неуместного сейчас. Мне нужна холодная голова и концентрация, а от каждого ее взгляда, полного надежды и уверенности, что я не подведу, у меня грудь раздувало, и будто крылья вырастали. Ага, эффект долбаного павлина во всей красе, сезонное, мать его, обострение! Но я стойко держался как мог, затыкая ехидный и навязчивый голосок своего вожделения, что становился все громче, строгими доводами о том, что сейчас о безопасности надо думать, а не о всякой херне… Но какой же, млять, сладкой херне, гори она синим пламенем. Таким же синим, какими скоро станут мои многострадальные яйца. Ну и ладно, героям же полагается иметь данные части организма из стали, так что будем считать это процессом закаливания.

Но у любой выдержки есть предел, а у благоразумия граница. И, между прочим, совсем не я был тем, кто их перешел. Ну ладно, я, возможно, в какой-то мере это спровоцировал. Но не нарочно. Почти. Раздевшись на глазах у Василисы, я рассчитывал, что она моментально смутится и ретируется, облегчая мне борьбу с самим собой. Но она стояла и смотрела. Женщины всегда смотрели на меня. Еще с тех времен, когда был подростком. С восхищением, смущением, безуспешно пряча откровенный интерес, бросая вызов и демонстрируя похоть. Это было приятно и щедро подкармливало мое эго. Конечно, когда они узнавали меня лучше, в их глазах появлялись совсем другие эмоции. По молодости — гнев, боль, часто даже ненависть и презрение. В последние годы, правда, это все чаще было грустное разочарование, констатация моей полной безнадежности и бесполезности в определенном смысле. Я мог быть их фантазией на ночь, но не настоящей мечтой, которую прячет в глубине души даже самая независимая и циничная женщина. И лишь Василиса всегда смотрела на меня по-другому. Она видела сразу без прикрас мою худшую сторону, резала меня вечно без анестезии своими зеленючими ледышками, морозила своим безразличием и изводила краткими всполохами огня, надежно спрятанными за стеной изо льда. И я бесился, бросался на эту нерушимую морозную преграду, одновременно жутко желая добраться до этого тайного, скрытого ото всех, пламени и в тоже время зная, что не имею права рваться туда, если не готов раз и навсегда сгореть в нем.

Но этот неотрывный, почти завороженный взгляд Василисы на берегу был как чертов приз, тот самый настолько долгожданный, что когда, наконец, его получаешь, зависаешь и понимаешь — реально не готов. Не в том смысле не готов «упс, прости, дорогая, маленькая техническая заминка». Нет, с этим как раз все как у всегда готового пионера. Просто извечная стена льда в единое мгновение испарилась, и я без всякого перехода и адаптации рухнул в море жидкого пламени с одной только дурацкой мыслью: «охренеть, как много сразу». И никакая холоднючая вода уже не спасет от самовоспламенения. Да и на хрена мне это спасение? Я не тот придурок раджа из мультика, что просил еще и еще золота у говорящей стервозной антилопы, а потом заныл, что не потянет, когда завалило по самые уши. Не-е-е-ет! Я буду просить еще, даже когда с головой накроет десятиметровой волной. Василиса, может, и сама не отдавая себе отчета, перешла черту, пусть только на один лишь шаг, но мне и не нужно большего. Я не потребую от нее идти полдороги ко мне, не обломаюсь, сам пробегу обе половины теперь, когда есть отмашка, что можно. Единственное, что необходимо мне сейчас, это сдержанность, чтобы не ломануть сломя голову и не перемолоть в попытке получить все и сразу этот хрупкий огненный мостик желания и доверия между нами. Нет, мне надо, чтобы он разросся в полноценную трассу, и вот по ней то и попру своим танком.

Можно ли кайфовать, когда горишь заживо? Оказывается, можно. Потому что я так себя и чувствовал, когда позволил смотреть на нее, лежащую в воде в облаке собственных волос. Моя личная языческая богиня. Мое наваждение. Моя одержимость. Смотреть на нее сквозь кристально прозрачную воду в бледном предрассветном сиянии, перемежаемом редкими всполохами молний — это как подойти голышом вплотную к пламени. Горячо так, что едва можешь стерпеть, но при этом и такое сладкое, родное тепло — не просто до печенок, а до костного мозга. Доставал обнаженную притихшую Василису из реки, растирал ее тело, каждую секунду трясясь от ожидания взрыва ее возмущения и возвращения на прежние позиции. Боялся, что за грохотом крови в своей голове и шумом дыхания, с которым уже ничего не поделать, не услышу, пропущу эту грань, за которой пока слишком. Держался как мог, но все равно сдался и позволил себе пригубить, глотнуть разок, самую малость, просто чтобы знать, что это и правда происходит. И тут же ухнул с головой, и только оглушительный грохот привел в чувство и напомнил о тормозах, провались они.

Но в этом нашем извилистом пути — при всей моей упертости — не за мной первая скрипка. Едва Василиса коснулась меня и прошептала это выворачивающее нутро «пожалуйста», мои тормоза рассыпались в прах вместе с ручником и гребаным рулем. Пошло оно все! Получить ее под себя, вокруг себя, утонуть в ней. Утолить голод, давясь от жадности. Нажраться до одури. Упиться до онемения, глотая, сколько смогу хапнуть. Прямо сейчас, сию же секунду, пока она сама просит. Так, как хотел, как представлял в своих мучительных фантазиях столько времени, лежа в постели и сжимая в кулаке стояк. «Пожалуйста… пожалуйста… пожалуйста…!» Пульсирует в голове раз за разом, звуча в мозгу все жарче, подпитываемое стонами, как пожар щедрыми порциями бензина.

И вот откуда в такой момент родилась гениальная мысль остановиться и отдать весь контроль Василисе? Какого черта пробудилась так не вовремя и вылезла на поверхность эта новая расчетливо-сомневающаяся версия меня 2.0, неотступно бухтящая, что я просто должен дать Василисе пространство для еще одного самостоятельного шага. Первого среди окончательных. И только потом утягивать обоих в штопор. И мозгами-то понимаю, что этот засранец-сапер внутри меня, безусловно, прав, предупреждая — вдруг подорвусь, собирать меня на этот раз будет не из чего. Если дам повод Василисе опять уйти, не прощу себя никогда. Уж лучше остановиться сейчас и иметь шанс попробовать снова позже, чем, получив то, о чем тоскливо взывает каждая напряженная клетка тела, просрать возможность и будущее навсегда. Сука, всегда напрягало благоразумие и решения, основанные на холодном расчете. Но прямо сейчас я это все просто ненавижу! Я как подвешен в невесомости за обнаженные нервы, и никогда секунды не тянулись так невыносимо долго. Мои органы чувств нереально перегружены интенсивностью собственных эмоций просто от того, что я смотрю на Василису, кажется, совершенно застывшую надо мной. Ее волосы в полном беспорядке и губы влажные, припухшие, щеки горят почти лихорадочным румянцем, а взгляд — одурманенный и одновременно голодный, и меня прямо распирает от осознания, что такой сделал ее я. Одно движение с ее стороны, подтверждающее полное и бесповоротное согласие, и я сделаю больше, много больше. Заставлю ее полыхать, рассыпаться искрами и взлетать к небесам, как живой фейерверк, и сгорю вместе с нею. Видно, пришла моя очередь вымученно шептать: «Пожалуйста». Окружающий мир словно распался на два абсолютно разных временных потока. В одном, там, где я, все несется с безумной скоростью, подгоняемое моим зашкаливающим пульсом и сорвавшимся с цепи воображением. За минуту ожидания проносятся, сменяя друг друга, сотни картин и эмоций. Рождается, растет и гибнет надежда, тут же восставая вновь. В том же, где Василиса, мгновения текут, никуда не торопясь, и эта изматывающая неспешность делает со мной совершенно невообразимые вещи. Отсветы пламени костерка будто в замедленной съемке скользят по изгибам ее тела, как густая маслянистая жидкость, любовно облизывая их так, как это хочу сделать сам. Возможно, это глюки моего измученного ожиданием мозга, но, похоже, что тень сомнения наползает на лицо Василисы, и мое сердце летит куда-то вниз, туда, где только острые ледяные осколки. Конец тебе, Сеня! Так мне, дебилу, мля, и надо! Женщинам надо сначала мозг оргазмом выносить, а потом уже предоставлять выбор. Причем выбор между тем продолжить прямо сейчас или перекурить чуток. Злость на себя и мрачное разочарование подступили к горлу мерзкой горечью. Но вот моя Снежная Королева все так же невыносимо медленно прикрыла вынимающие мне душу глазищи, прикусила нижнюю губу, чуть откидывая голову назад, и двинула бедрами, создавая охрененное трение в самом нужном месте. И я захлебнулся вдохом, мыча и лишаясь способности говорить. Если даже прямо сейчас я помру от переизбытка чувств, то уже пофиг, потому что знаю, что моя Ледяная принцесса все же решила стать для меня Повелительницей огня!

Ладони Василисы ложатся мне на живот, и мышцы сокращаются абсолютно неконтролируемо. Я ничего не могу поделать с этой дрожью, потому что все силы уходят на борьбу с беспощадно подступающим оргазмом. Моя сладкая погибель скользит руками вверх к груди, оставляя две пылающие тропы. Я льну, притягиваюсь к ее ладоням, безостановочно молясь о большем. Может, это и кощунство — призывать помощь Всевышнего, мечтая о воплощении в жизнь самых порочных и примитивных желаний, но разве не делают это люди во все времена, взывая тем громче, чем неистовей сжирающие их плотские потребности? Василиса наклоняется за новым поцелуем и одновременно опять потирается своим обжигающим даже сквозь ткань центром о мой железобетонный стояк, и я упираюсь пятками в землю не в силах уже остановить ответного движения. Ее волосы падают вперед, окружая наши лица, скользят по коже, создавая еще больше пронзительной интимности. Наши взгляды сталкиваются, и хоть я почти ничего не вижу в полутьме, но безошибочно считываю, дорисовываю согласие идти со мной до конца. Ну, вот и все. Большего и не нужно. Подаюсь навстречу, захватывая, вторгаясь в ее рот с еще большей дерзостью, чем раньше, и упиваюсь ответным напором. Да, вот так, моя хорошая. Мне тоже нравится жадно, до боли, до привкуса соли и металла. Помнишь это? Скольжу руками по ее ногам, обнимающим меня, совсем не нежно сминаю ягодицы, снова вжимаясь пульсирующим членом в ее тело, и, кайфуя, ловлю прерывистый стон-всхлип, отдавая в ответ свой протяжный. Хочу еще одну пару рук или, может даже, несколько, чтобы обласкать, истрогать, истерзать одновременно каждый изгиб и сантиметр кожи. Чтобы ошалела, потерялась совсем, утонула в наслаждении и стремилась к нему снова и снова. Стремилась ко мне. Пожалуй, позже я проведу целую вечность, вот так лаская, сжимая, вылизывая и исцеловывая, отыскивая и запоминая каждое уязвимое место на ее теле, но сейчас напряжение непереносимо больше. Мы оба уже просто гибнем, пребывая в этом бесконечно затянувшемся состоянии зарождения оргазма, которое длится и длится, причиняя боль запредельным напряжением от невозможности достигнуть, наконец, своего апофеоза. Вынуждаю приподняться Василису и стягиваю давно лишние между нам бордшорты, как чертов фокусник выуживая одновременно из кармана презерватив, который до этого переложил из штанов. Кладу квадратик фольги себе на живот, однозначно давая понять моей Русалке, что игры кончились, и жду пару секунд, давая ей до конца это осознать. Снова приходит краткий испуг. Это же Васька, она может со скоростью света надумать себе все что угодно по поводу такого своевременного появления средства защиты. От того, что румянец на ее щеках моментально становится интенсивнее, а дыхание замирает, у меня в животе все скручивает узлом в ожидании худшего. Когда я успел уподобиться чувствительной барышне, у которой чуть что все нутро обмирает? Ох, Васька, сделаешь ты из меня истерика, ей Богу!

Но, видимо, точка невозврата для нас уже пройдена, и поэтому Василиса не останавливается и, лишь чуть замешкавшись, вкладывает шуршащий квадратик мне в руку и, сглотнув, шепчет:

— Лучше ты сам.

Позже, возможно, я обдумаю факт того, что смутило ее не наличие у меня презерватива, а то, что я предложил ей действовать самой. Сейчас мне это глубоко по фигу. Пока я упаковываю себя так быстро, как, наверное, никогда в жизни, Василиса наблюдает, прикрыв от меня глаза густой пеленой ресниц, и от этого мой и без того дико чувствительный член дергается, как будто готов вырваться из рук и самостоятельно рвануть к цели. Спокойно, неугомонное чудовище, мы и так уже почти в раю. Ждать больше не под силу уже обоим, и поэтому Василиса обвивает меня ладонью, едва я заканчиваю, и замирает, словно не уверена в том, что все делает верно. Она поднимает на меня глаза и смотрит немного беспомощно, при этом скользя пальцами по длине, и это реально способно прикончить меня.

— На что бы ты не решилась, сделай это или убей меня, — скриплю я так, будто в глотке полно гравия.

И-и-и да-а-а! Это, мать твою, происходит! Я просто не могу остановить этот бесконечно рвущийся из меня горловой стон, пока Василиса невыносимо медленно опускается на меня. Когда-нибудь много позже я смогу посмаковать физические ощущения, разобрать все их нюансы. Когда-то потом. Сейчас я просто один сплошной нерв под напряжением. Меня разрывает на части от дикой потребности в движении, и в тоже время, стоит Василисе шевельнуться, приподнимаясь, одновременно сжимая меня внутри, и я хватаю ее бедра, хрипя и умоляя притормозить. Это просто охренеть как слишком. Но миловать меня сегодня не будут.

— Я не могу… больше, — всхлипывает Василиса и двигается снова. И снова.

Рвано, неумело и абсолютно крышесносно. Прикрыв глаза и хмурясь, сосредоточенно, без всякого ритма, она скользит по моему члену, разбивая меня вдребезги каждым следующим движением. И я сжимаю зубы до хруста, пожираю ее глазами и подхватываю в этом танце, стараясь всем существом уловить необходимую только ей одной мелодию наслаждения. Ее лицо меняется очень быстро, напряжение трансформируется в гримасу концентрированного удовольствия, в котором она стремительно теряется, и я проваливаюсь следом, не в состоянии больше сдерживаться. Каждый следующий ее стон все больше похож на вскрик, добивающий меня. Влажный звук сталкивающихся тел… Насыщенный, дурманящий запах нашего секса… Отблески огня на бледной потной коже… Движения древнее самого мира… Каждый рывок внутрь и сжатие мышц, как последний отсчет до взрыва…

Спина Василисы изгибается, голова бессильно запрокидывается, накрывая мои бедра этим диким водопадом волос, ее финальный вскрик срывается на высокой ноте, становясь безмолвным воплем отчаянного экстаза, и это контрольный выстрел моей выдержки. Разрядка столь обжигающе острая, что в первый момент я не знаю, из-за чего срываю глотку в крике — от боли или от нестерпимого кайфа.

На какое-то время настолько оглушен, что ничего не могу слышать или видеть. Все во мне сейчас — непередаваемый коктейль из тактильных ощущений. Желанная тяжесть расслабленного Васькиного тела на мне. Ее дыхание, холодящее мокрую кожу в изгибе шеи. Мои руки на ней, удерживающие, сохраняющие, продлевающие неразрывный контакт наших потных тел. Последние сладко тянущие судороги, рождающиеся в паху и прокатывающиеся волнами от макушки до пяток, делающие случившееся только что завершенно-потрясающим. Мой мозг медленно выползает из той бездны оглушительного оргазма, куда рухнул только что, и тащит оттуда с собой какие-то новые эмоции, которые несколько сбивают меня своей интенсивностью. Обычным моим состоянием после раунда хорошего секса было краткое отсутствие вообще всяких мыслей и чувств, полное онемение и расслабуха. Типа, перезагрузка или подзарядка, чтобы спустя какое-то время продолжить, если есть время и желание у партнерши. Но сейчас все совершенно по-другому. Близость с Василисой ощущалась чем-то завершенным, полным, абсолютным, что ли. Я чувствовал насыщение во всех возможных смыслах этого слова. Не пресыщение и усталость, как после долгого секс-марафона, а вот именно удовлетворение в самом прямом смысле этого слова.

Оно мягко, но уверенно растеклось по телу и сознанию, и чем дольше мы просто вот так лежали, слипшиеся и неподвижные, тем отчетливей и сильнее это становилось. Прямо какой-то оргазм пролонгированного действия. Чертовски приятно, и на такое реально можно быстро подсесть. Не то чтобы я, и правда, был против такой охрененной зависимости. Даже, скорее, наоборот. Я готов к ней стремиться, можно даже сказать, нестись со всех ног. Но проблема в том, что пока сама Васюня не захочет стать постоянным источником моего кайфа, могу сколько угодно бежать, но так и не достичь желаемого. Все равно, что тот глупый осел за морковкой на удочке, дотянуться до которой ему просто не судьба. О, снова здорово! Опять кто-то, кто не совсем я обычный, завел свою заевшую пластинку. Надо вообще выбросить нафиг из своего лексикона это слово на «с». А еще я собираюсь прямо сейчас выяснить, где отныне пролегают между нами границы. Ну, то есть, как выяснить… скорее, уведомить мою занозу, что отныне их больше нет. И даже готов выслушать все ее доводы, почему это не так, которые обязательно будут. Ради бога, это же моя Васька, и когда у нее их не было! Поэтому я внимательно послушаю и подумаю, как их обойти. И откладывать это не собираюсь, а то знаю ее. Отойдет от пережитого, думать начнет, и давай опять, Сеня, начинай сначала.

— Васюнь! — шепотом позвал я. — Нам поговорить надо!

Усмехнулся, понимая, что прозвучало как-то по-дурацки, словно из нас двоих это я девица, желающая после первой же ночи развешать на все ярлыки и выяснить статусы. Но, во-первых, ночь у нас не первая, дай Бог, не последняя, и, во-вторых, я действительно хотел придать всему между нами определенность. Впервые в жизни. Вот ведь, значит, как это происходит. Живешь себе, твердо уверенный, что никогда не захочешь никаких ограничений и отказа от возможности просто идти вперед, не обременяя себя даже намеком на отношения. А тут раз — и лежишь после, пожалуй, самого охрененного секса в жизни, хмуришься и ломаешь голову, как бы так похитрее в эти самые отношения влезть, да так, чтобы наверняка. И самое главное, что воспринимается все как само собой, без напряга или каких-то там страстей и метаний, без грамма сомнения. Вот о чем говорил отец. Когда понимаешь, что этот человек твой, то это уже окончательно. И никакой там внутренней беготни туда-сюда не наблюдается и в помине. Странные мы, люди, создания, толком, выходит, и не знающие самих себя и своих истинных желаний, чего уж говорить об окружающих. Остается только одна насущная проблема — как заставить поверить этого самого своего человека, что он твой, и дергаться уже без вариантов? Загадка столетия, мля. Васька на мои слова никак не прореагировала. Это что, безмолвный отказ обсуждать свершившийся факт близости? Снова побег? Нет, так не пойдет!

— Ва-а-ась! — позвал громче и погладил по волосам.

Василиса протяжно вздохнула и чуть поерзала на мне, совершенно расслабляясь, но будя во мне мысли, далекие от спокойствия, и, замерев, засопела размеренно. Очевидно, разговор откладывается. Э-э-эх, и никакого тебе: «Сенечка, это было великолепно!» или «Тебе нет равных, любимый!» на крайняк. С другой стороны, чего я хотел? У нее денек был — никому не пожелаешь. Видно, вымоталась окончательно. Ладно, подождут разговоры.

— Никуда ты теперь от меня не денешься, — тихо заверил я мою спящую ледышку и обнял, стараясь максимально прикрыть от прохладного влажного воздуха снаружи.

Прикрыл глаза, вроде, на секунду, но проснулся и прищурился от того, что яркий солнечный луч, пробившись в трещину в толстом камне и преломившись в спутанном облаке Васькиных волос, бил прямо мне в глаза. Гроза закончилась и давно. Противная дергающая в такт пульсу боль в руке напомнила мне о том, что, может, я бы и хотел лежать вот так еще очень долго, да вот выбора у меня нет, надо шевелиться. Осторожно сместил с себя Василису, одновременно сдвигаясь, чтобы положить ее на нагретое мною уже место. Пощупал наши высохшие вещи и укрыл ее ими как мог тщательно. Василиса завозилась во сне, недовольно нахмурившись, но вскоре опять затихла. Позволив себе еще немного полапать ее хоть глазами, вздохнул от иррационального чувства потери ее веса, к которому почти привык за время нашего краткого сна, и заставил себя отвернуться. А то пошли уже мысли не в ту степь, да так, что чуть слюни не ручьем. Так, Сеня, романтика и фантазии потом, сейчас же неприглядная реальность. Сунул руку в рюкзак, вытащил телефон и тихо выбрался из дольмена. Огляделся, убеждаясь, что никто и ничто не будет угрозой Василисе за время моего недолгого отсутствия, и побежал в сторону скалы. Когда мы с отцом ходили сюда, сигнал ловил, если забраться на самый верх. Надеюсь, с тех пор ничего не изменилось. Раньше для меня подняться было нефиг делать, но сейчас я моментально покрылся испариной, и боль в руке усилилась в разы. Да, видно, воспаление идет приличным темпом, и надо побыстрее с этим что-то делать. В аптечке есть разве что стрептоцид, а он мне сейчас уже до одного места. Я еще не достиг вершины, а телефон уже пиликнул, извещая о входящем сообщении. И буквально через полминуты зазвонил. Отец.

— Привет, пап! — ответил я, переводя дыхание.

— Сынок… — в одном слове и облегчение, и обвинение.

— Пап, мы с Василисой в порядке, — сообщил я главное, а потом быстро пересказал события.

— Вот, значит, как, — с ледяной сдержанностью произнес отец. — Выходить к Возрождению будете или на Михайловский, где народу поменьше?

Никаких лишних слов и вопросов не по делу, упреков и ненужных сейчас эмоций. Знаю, позже он меня еще заставит разобрать ситуацию поминутно и пошагово, самому отметить каждую мою ошибку и невнимательность, чтобы впредь их не повторять. Но сейчас для этого не время.

— Ребятам мне позвонить, чтобы вам организовали встречу? — уточнил отец.

— Я сам.

— Заряда в телефоне хватает? — на заднем плане какие-то голоса, видно, отец вышел из палаты, набрав меня. Ну, кто бы сомневался. Уж Марине он ни за что сейчас не позволит даже заподозрить, что что-то не так. Хотя и в любое другое время тоже.

— Да, пап.

— Василиса сильно напугана? — вот теперь отец не стесняется позволить проявиться беспокойству в голосе.

— Меньше, чем ожидал бы.

— Она хорошая девочка.

— Лучше всех, — несмотря на серьезность разговора, не смог сдержать улыбки.

— Очень плохо, что мы допустили ее невольное участие в этом, — отец ясно давал понять, что разделяет со мной вину, но желание улыбаться тут же пропало.

— Знаю. Сделаю выводы.

— Где прятать ее будешь?

— Я еще думаю, пап.

— Думай быстрее, сын. Жду твоего выхода на связь часа через три.

— Через пять, — поправил я его, понимая, что после вчерашней выкладки под адреналином Василиса сегодня будет едва передвигаться.

— Ладно, пять. Берегите себя! — подвел он черту.

— Ты тоже будь осторожен, пап.

Все время разговора телефон дергался от входящих сообщений, и кто-то упорно пытался дозвониться мне. Глянув на экран, увидел имя Марка, но отклонил. Сначала основное. Дозвонился до ребят из сегодняшней группы быстрого реагирования. Контора уже гудела. Простреленную машину, само собой, нашли, так же, как и пустую, повисшую на дереве. Сообщили в полицию, а оттуда сразу нашим дежурным. Подняли уже всех по тревоге, и на данный момент в офисе уже были все, кто не дежурил сегодня на объектах. Народ решал, где и как нас искать, так что мой звонок был очень своевременным. Быстро договорились о месте встречи при выходе из леса. Лучше будет если мы так и зайдем в населенный пункт, и нас подберут сразу на трассе. Остальные вопросы я перенес на потом. Все это время Марк не оставлял попыток дозвониться до меня.

Когда закончил разговор, от него пришло сообщение.

«Кринников, сука упертая, ответь мне!!!!»

— Это кто еще упертый, мажор истеричный, — буркнул я вместо приветствия.

— То есть с тем, что ты сука, ты согласен? — отозвался Марик.

— Зарицкий, мы обязательно выясним вопрос кто из нас кто позже, а сейчас я реально занят. У меня к тебе был вопрос по поводу твоего обещания увести Ольгу подальше, но на данный момент он больше не актуален.

— Постой… что это значит? Василиса что, решила все-таки уехать от тебя подальше?

— Обломайся, — я испытал секундное желание ляпнуть, что она не только не уехала, но и эту ночь мы провели ближе некуда. Но мне же не пятнадцать, чтобы хвастать этим, и в любом случае это не его собачье дело. — Просто партнер твоего отца перешел от угроз к активным действиям, и теперь Василиса будет находиться под охраной в безопасном месте, и твоя жена ничего ей сделать не сможет.

Повисла пауза.

— Сень, кто-то из вас пострадал? — в голосе Марка больше не было заносчивости и насмешки, только почти натуральное волнение, и поэтому я не стал язвить.

— Василиса в порядке, но, конечно, под впечатлением, у меня царапина ерундовая. Но имей в виду, что я собираюсь ответить, и если это заденет интересы твоего папаши, то так тому и быть. Запугивать и давить на меня и моих близких я точно никому не позволю. Предупреждаю об этом честно.

— Ты дебил, Сеня! Даже ведь не представляешь, как все может обернуться! — гневно выкрикнул Марк, и несколько секунд я слышал его резкое дыхание. — Ладно, хрен с ним. Я вылетаю, встречай с цветами!

— Ты то тут мне зачем сдался? Сиди, Ольгу свою сторожи!

— Да чего ее сторожить на Мальдивах! Она дня через три только и заметит, что я не по кабакам бухаю, а совсем свалил!

— Посочувствовать тебе?

— Порадоваться, Кринников! — рявкнул Марк и отключился.

Ладно, черт с ним, пусть прилетает. До тех пор пока Марк не в одном помещении с Василисой, я вполне смогу перенести его присутствие, особенно если от него будет реальная польза. А о том, чтобы он не мог к ней приблизиться, я уж точно побеспокоюсь. Сунув телефон в карман, я стал спускаться. Возле дольмена все было тихо-мирно и поэтому, мельком глянув внутрь, пошел к реке. Уровень воды после грозы стал выше, и такой прозрачной, как вчера, она уже не выглядела. К тому же ощущалась гораздо холоднее, так что, похоже, температура у меня слегка повысилась. А еще это противное онемение в руке, и мышца вокруг раны как будто уплотнилась. Зараза. Это не есть хорошо. Быстрое купание немного улучшило мое состояние, но еще лучше оно стало, когда краем глаза уловил движение на берегу.

Василиса, заспанная и растрепанная, подошла и уселась на плоский камень, кутаясь все в тот же пледик. И от этого зрелища у меня ком стал в горле. Не знаю названия этому пронзительному чувству, что испытываю, глядя на нее такую. Хочется подойти и затискать, зацеловать, пальцами распутать это воронье гнездо на ее голове, а потом пустить их свободно гулять по ее телу. Заставить сначала смеяться, потом прерывисто вздыхать. Вынудить сорваться на те самые стоны, что вчера творили со мной нечто совершенно умопомрачительное. Но для всего этого будет время позже. Ага, буду себя в этом убеждать. Вышел из воды прямо перед ней, и Василиса не отвела глаз.

— Мне нравится это твоя новая привычка, — натягивая шорты, сказал ей.

— Какая? — хриплым голосом спросила она.

— Вот так смотреть на меня. Делай так всегда.

Василиса, будто опомнившись, глаза все же отвела. А жаль.

— Нам нужно поговорить, — тихо сказала она, и ее скулы покраснели, — о вчерашнем.

— Полностью с тобой согласен, Васюнь, но давай будем идти и говорить одновременно? Или это какой-то супер особенный разговор, требующий моего полного внимания?

— Нет, я так не думаю, — казалось, она даже испытала облегчение. — Тем более, тебе нужно как можно скорее в больницу. Из меня плохая медсестра вышла.

Она посмотрела на мою руку и нахмурилась, а потом закусила губу, будто была готова расплакаться.

Я подошел к ней и, присев на корточки, обхватил затылок, притягивая к себе для короткого поцелуя. И тут же отпустил, раньше, чем она бы могла запротестовать.

— Думаю, все дело в том, что у тебя не было милого беленького халатика, едва прикрывающего попку, и чепчика, — подмигнул я. — Но, знаешь, мы сможем обязательно купить их в некоем специальном магазинчике, и ты потренируешься на мне еще. Ну а пока нам действительно нужно шевелиться.

Василиса вспыхнула и возмущенно на меня посмотрела, явно подыскивая слова для резкого ответа, но я вскочил и пошел собирать наши пожитки, искренне надеясь, что в ее голове все равно осядет мысль о том, что случившееся в грозу совсем не единичное событие. Пусть к ней привыкает.