ГЛАВА 29

Василиса

Вынырнув из сна, я пару секунд была полностью дезориентирована и почти запаниковала, но наткнувшись взглядом на стоящего у дверей машины Арсения, облегченно выдохнула. За последние часы для меня его присутствие вроде как стало тождественно безопасности. И это даже не ощущалось чем-то странным. Воспринималось как одна из тех вещей в жизни, к которым привыкаешь сразу же и безоговорочно. От этой мысли в сердце будто кто-то ткнул тонкой ледяной иглой — предвестником будущей неизбежной боли, и мое благоразумие напомнило, что Арсений не тот человек, к чьей близости стоит привыкать по-настоящему. Но после всех последних событий я с легкостью заткнула голос разума и просто позволила всему происходить естественным порядком. Каким бы ни был неизбежный финал, отказываться от чего-то только потому, что он рано или поздно настанет, глупо. Почти сразу же созрело решение идти с Арсением в клинику. И не только потому, что без него я себя ужасно некомфортно чувствовала среди этих здоровенных мрачных дядек в камуфляже. Хотя они, действительно, своим угрожающим видом нагоняли на меня страх. Просто Арсений так заботился обо мне, и теперь я осознавала необходимость чем-то ответить на это. Да, именно так. Это просто чувство благодарности, свойственное любому нормальному человеку, которому помогли, когда он сам оказался совершенно бесполезен. Знаю, как мужчины относятся к врачебным рекомендациям, столько выхожено по докторам с Кириллом. Я почувствовала себя просто обязанной проследить, чтобы Сеня нормально лечился, а не пустил все на самотек. Помню же, как мама практически гонялась за ним, пытаясь обработать ссадины, когда он являлся после очередной драки, а он так и норовил от нее сбежать, утверждая, что на нем все заживет как на собаке. Меня тогда это ужасно раздражало самим фактом создаваемой вокруг него суеты, тогда как он вел себя, как капризная «суперстар», за которой все должны бегать, выпрашивая право оказать помощь. Сейчас-то понимаю, что смотрела на каждое его действие через призму своих вечный обид и предубеждений. Он был просто бесшабашным и безответственно относился к своему здоровью, что свойственно в том возрасте всем парням, пытающимся рисануться своей неуязвимостью и нечувствительностью к боли. Всю дорогу до кабинета Арсений как-то довольно ухмылялся, искоса поглядывая на меня, и я боролась с иррациональным желанием улыбнуться в ответ. Хотя хотелось. Очень. Вот так идти, держась за руки, как детсадовцы, было совершенно легко и приятно, до такой степени, что на некоторое время перестали иметь значения обстоятельства, приведшие нас сюда, и окружение. Мне просто нравилось находиться вот так бок о бок, и очень радовало, что Арсений и не пытается скрыть, насколько это нравится и ему.

Но хорошего, как говорится, понемножку, и жизнь очень быстро напоминает, что наше предназначение ходить по твердой земле, а не парить в мечтах под облаками. Это я поняла, едва мы вошли в кабинет, и высокая эффектная молодая женщина буквально повисла на шее у Арсения. Первый же его косой взгляд на меня дал понять, насколько ему некомфортно из-за моего присутствия. В единое мгновение исчезла и улыбка, и легкость, ощущение радости и правильности испарились, развеялись, как предрассветный туман под свежими порывами морского ветра, выставляя напоказ всю прозаичность реальности как есть, без романтического флера сглаживающей ее влажной дымки. И в первый момент я разозлилась от этого. Нет, не так. При виде рук этой статной смуглой красавицы на обнаженной коже моего сводного брата, от ее откровенного взгляда, нагло облизывающего его тело, испытала нечто до этого совершенно мне незнакомое, темное, поднимающееся из самых глубин сознания, а может, и совсем не имеющее к сознанию отношения. Ярость, бешенство… вот даже не знаю, как это назвать, но на краткое мгновение это чувство было настолько сильным, что захватило меня всю. Это была не просто эмоция, а нечто безмерно больше. Мне показалось, что если она сейчас же не уберет от него свои руки, я сотворю что-то безумное, на самом деле первобытное. Или же у меня от этого распирающего изнутри чувства просто кровь хлынет из носа, и лопнут легкие из-за усилий сдержать в себе рвущиеся наружу гадкие слова. Но, слава Богу, Арсений сам отстранился, и я выдохнула. Дальше мало помню, о чем говорили, потому что после этого приступа злости пришел, наверное, некий откат. Осознание неправильности собственной реакции на такую элементарную ситуацию. Что со мной? Разве в прежние годы я не видела Арсения с другими женщинами? Да сто раз. Но никогда раньше мне не казалось, что с меня живьем содрали кожу, и звуком каждого слова, которые почти мурлыкала эта женщина-доктор, словно прижигают воспаленную плоть снова и снова. Да так, что я едва могла сдержать прокатывающие по телу волны острой боли. Подняв глаза, посмотрела на Арсения с хлопочущей над ним стройной красавицей. В грудь словно пнули от того, насколько правильно смотрелись они вместе. От обоих одинаково исходит аура уверенности и неприкрытой агрессивной сексуальности, заставляющая замирать сердца окружающих от вожделения и зависти. Эта женщина однозначно подходила Арсению, будто была с ним на одной волне. Роскошная, с глубоким чувственным голосом, с мягкими, почти кошачьими движениями, с открытым вызывающим взглядом. Девушки, которых Арсений раньше выбирал, тоже имели похожую энергетику. Но эта женщина была взрослой, в ней наверняка все его любимые качества доведены уже до абсолюта. Находясь рядом, они выглядели как существа из одного мира, в то же время я, сидя на своем стуле в углу, была ему чуждой, пришельцем, каким-то сторонним наблюдателем. Я опустила глаза и задала себе главный вопрос. Зачем я вообще думаю сейчас об этом? Я что, сижу тут и сравниваю себя с ней? Но для чего? Я не такая и при всем желании такой не стану. Одно дело изображать подружку звезды, разгоняющую от него похотливых дам, и всегда знать, что это игра, просто роль, и твоего сердца это не касается. Но совсем другое дело сейчас. Боже, я, видно, совсем берега потеряла. Что другое? Для кого другое? Я что, как-то прозевала тот момент, когда часть меня возжелала предъявить свои права на Арсения? Быть такого не может! Или все же может? Вот что случается, когда перестаешь трезво смотреть на вещи и затыкаешь голос разума в угоду сиюминутным чувствам! А ведь я знала, что Арсений вот такой, и измениться он не может, и примирилась, что стоит воспринимать его таким как есть. А это значит стоило постоянно держать в голове, что его жизнь — это беспечное путешествие от одной женщины к другой, и долгих остановок в нем не предусмотрено. У нас был секс? О, поздравляю тебя, Василиса! Для тебя это событие, а для него обыденность, ничего экстраординарного. Все было так же, как в первый раз. Ты предложила — он взял. Что дальше? Всем спасибо, все свободны. И не стоит повторять прежних ошибок и надумывать себе новых обид или городить баррикады из чувств там, где была просто физиология. Никто никому в вечной любви не клялся, никто себя невинно соблазненным тоже не считает. То, что Арсений дал понять, что мы еще не закончили… ну, видимо, у него такой подход к этому. Насколько я припоминаю, с прежними своими пассиями он тоже встречался пару недель — даже месяц, но потом конец всегда был один. Видимо, это мужская фишка. Им нужно насыщение. А потом они могут уже отвалиться и уйти сытые и удовлетворенные. Хотя, может, женщины тоже мало чем отличаются в этом отношении, почему-то никогда не думала в этом направлении. А что? Нормальный ход вещей в реальной жизни. Я ведь такое видела не только с Арсением в главной роли, это самый распространенный сценарий в жизни. Люди встречаются, сближаются, устают друг от друга и расходятся. Особенно в столичной богеме и ее окружении из состоятельных господ это в порядке вещей. Люди не стесняются каждые несколько лет менять мужей и жен на более статусных или молодых, что уже говорить об отношениях просто ради взаимного удовольствия.

Все разложено по полкам? Вроде все. Но от этого ощущение боли хоть и притупилось, но никуда не ушло. Мне все еще хотелось заорать на эту докторицу или, Господи прости, ударить ее самодовольное лицо об стол, но гораздо больше я желала оказаться где-то в другом месте и не видеть ничего из этого. Да, пускай это обыденность для Арсения и его нескончаемой вереницы женщин, но я не обязана на это смотреть и быть частью этого. Ага, ты уже одна из этой вереницы, всплыла едкая мыслишка, так что нечего сидеть тут и мнить себя кем-то исключительным. И то верно. Бесконечный прием все же завершился, и я, выйдя из кабинета, впервые вдохнула полной грудью, ощущая себя вырвавшейся из тюрьмы. Арсений молчал всю дорогу до машины. О чем думает? Сожалеет, что я навязалась с ним, и он это позволил? Наверняка.

Я пыталась себя отвлечь от всепоглощающего чувства разочарования мыслями о маме, о работе, о чем угодно. Не хочу кричать на него, если сейчас заговорит со мной, начать сыпать упрямо плодящимися в голове упреками, выдавая незрелость собственных реакций и неспособность справиться с ситуацией. Мне нечего ему предъявить, то, что творится в душе, мое упущение и вина, а не его очередной косяк. Надо окончательно вырасти, Василиса! Взрослые люди не обвиняют других в собственных ошибках и заблуждениях. Просто надо было не молчать малодушно тогда в лесу, продлевая иллюзорное чувство близости, а очертить границы, избавляясь раз и навсегда от неопределенности.

Разговор мужчин я слушала краем уха. Но и этого хватило чтобы понять — Арсений упрямится, очевидно, из-за меня. Я ему сейчас как гиря с цепью на ногах. Понимание своего статуса хлопотной обузы снова вызвало ощущение, будто на сердце уложили булыжник размером с автомобиль. Поэтому я и вмешалась. Ему нужно отдыхать и лечиться, а не сидеть тут и гадать, как бы так половчее извернуться, прикрывая всю такую бесполезную меня. Но на мое вмешательство Арсений отреагировал настолько странно, что в первый момент я просто опешила. Совершенно забив на присутствие посторонних, он устроил голову у меня на коленях, уткнувшись лицом прямо мне в низ живота, и еще и обхватил здоровой рукой бедра, вжимаясь сильнее. В этом элементарном движении и позе было столько неприкрытой интимности, что меня вначале бросило в жар от смущения, а потом буквально прострелило возбуждением и невесть откуда взявшейся нежностью и трепетом, начисто сметая мое раздражение и уничтожая попытки внутренне отстраниться и посмотреть на ситуацию разумно. О каком здравом смысле может идти речь, если все, что я могу сейчас ощущать — это его захватывающую меня без остатка близость, обжигающее дыхание, с легкостью проникающее сквозь кожу намного глубже, чем все недавние переживания, злость и разочарование. За пару секунд вдруг оказалось, что не так уж и важно все, что будет потом, потому что вот этот простой контакт многократно значимей всех возможных последствий. Он есть, он настоящий, а будущая боль лишь одна из вероятностей. А значит, я разберусь с этим позже, когда придет время.

Погладила Арсения по волосам и буквально разомлела от его долгого протяжного вздоха, откровенно демонстрирующего крайнюю степень удовольствия. Оно буквально перетекло в меня, поселяя внутри ощущение удовлетворения и отодвигая остальное прочь. Арсений бормотал мое имя, явно стараясь сосредоточиться и что-то сказать. Разобрать нормально мне удалось лишь требование не вздумать куда-то исчезнуть, а так же как он отдал приказ выкатываться из его головы всем, кроме меня, или что-то вроде того, вызвавший приступ веселья у мужчин, сидевших впереди. И опять я вдруг испытала необъяснимое желание встать на его защиту, когда они начали хоть и беззлобно зубоскалить над его бормотанием. Арсений между тем уснул, по-прежнему продолжая сжимать мои бедра в захвате. И мне в этот момент показалось, что я готова вот так сидеть вечность, просто от того, что он во мне так сильно нуждается, и плевать, насколько это далеко от правды.

Однако безмятежность моя испарилась, едва мы подъехали к нашему коттеджу, и я с ужасом увидела зашторенные окна гостиной на первом этаже. Казалось бы, что тут такого: яркое солнце, любопытные взгляды — вполне закономерно… Но нет. Только не в доме мамы. После смерти папы, когда окна, зеркала, стеклянные поверхности должны были быть закрыты черным крепом, мама не выносила зашторенных окон. Вообще никаких. Ни шторы, ни жалюзи, ни роллеты… Закрытое чем бы то ни было окно моментально погружало ее в состояние глубочайшей депрессии. Дядя Максим сперва не понимал, в чем дело, и по привычке зашторивал окна в спальне на ночь. До тех пор пока я не объяснила ему, почему мама по утрам плачет и уходит в сад. С тех пор шторы в нашем доме не задергивались никогда. Вообще. А тут… В доме точно были чужаки. Я уверена на все двести процентов. Я еще даже из машины не вышла, но очередного замеченного зашторенного окна мне хватило для того, чтобы паника вцепилась в горло железной хваткой.

— В доме кто-то был, — страх настолько лишил меня голоса, что совершенно неудивительно, что сидящие впереди мужчины не расслышали меня сразу и продолжили свою непринужденную беседу.

— Эй! — повысила я голос, не заботясь особо о вежливости, но, глянув на мирно сопящего Арсения, постаралась, тем не менее, не разбудить его. — Я говорю, что в дом кто-то влез!

Здоровенный парень, сидевший на пассажирском месте, как раз распахнул дверь, чтобы выйти и открыть ворота, замер на месте.

— С чего взяла? — он тут же прищурился и весь как-то напружинился, цепко вглядываясь в окна и тоже не тратя время на любезности.

— Окна зашторены, — объяснять, почему это ненормально, не видела смысла. — Мы так не оставляли.

— Может, домработница? — вмешался водитель, который тоже теперь внимательно изучал окрестности.

— Отродясь не было, — практически огрызнулась я.

В машине нашего сопровождения открылись двери, и оттуда вышли остальные охранники.

— В чем дело? — спросил один из них, огромный, как гора, дядька, явно не юный и с огненно-рыжими, коротко стриженными, как и у всех тут, волосами.

— Вот, девушка говорит, что в коттедж шефа вломились, — пояснил наш водитель, с сомнением глядя на меня.

— Не может быть. Ваша сигналка выведена прямиком в наш офис. Если бы дом вскрыли, уже давно бы опергруппа дежурная тут была, — отмахнулся рыжий.

Шестеро крупных мужчин в камуфляже уставились на меня, одиноко сидящую на заднем сиденье с головой уснувшего Арсения на коленях, тяжелыми взглядами, наверняка уже навесив ярлык истерички, мнящей со страху черте что. Этот их коллективный прессинг авторитетом неожиданно вызвал во мне яростный протест. Я, черт возьми, знаю, о чем говорю! Осторожно приподняв голову Арсения, я выскользнула из-под него и встала перед этой стеной недоверчивого тестостерона, за чьими плечами горизонта было не видать. Арсений заерзал и забормотал что-то, недовольно морщась, и я осторожно прикрыла дверь машины, отрезая его от нас, и обвела мужчин глазами. В другое время я бы и не пискнула в таком солидном окружении, но не сегодня. Мое терпение и смирение закончилось где-то в приемной травматологии.

— В доме были посторонние! — я не повышала голос, но произнесла каждое слово отчетливо, давая понять, что они могут считать меня кем угодно, но в том, о чем говорю, я уверена на все сто. В этот момент в улицу буквально влетел еще один джип с логотипом охранного предприятия на дверях и капоте.

— О, наши примчались, — немного растерянно пробормотал один из стоящих передо мной оппонентов.

Из вновь прибывшей машины повысыпал народ с оружием наперевес, началась суета, и ворота, наконец, открыли. Несколько человек ломанулось с проверкой внутрь, только для того, чтобы вернуться и сообщить, что дверь на самом деле вскрыли, но сейчас в доме пусто. Те, кто приходил сюда, ушли без всяких препятствий. Мужчины о чем-то между собой говорили, я не все термины понимала, но основное до меня дошло. На одном из самых удаленных объектов с тревожными кнопками, находящихся под охраной их фирмы, устроили ложную «сработку», и опергруппа, как и положено, помчалась туда. А когда пришел сигнал из коттеджа, они находились слишком далеко и приехать смогли только через полчаса, вместо положенных семи — десяти минут. Машину со спящим внутри Арсением загнали во двор и закрыли ворота. Я зашла сама, стараясь не особо путаться под ногами. Не то чтобы на меня никто не обращал внимания, нет, наоборот, я видела, что с меня глаз не сводят, но в тоже время ощущала себя какой-то мебелью, с которой не могут определиться, что делать. Все охранники что-то обсуждали с деловитым видом, кто-то пытался безрезультатно дозвониться дяде Максиму, в настежь распахнутые двери нашего дома входили и выходили, у всех были серьезные лица, но при этом создавалось общее впечатление хаоса, отсутствия основного стрежня в общих действиях. Все мужчины вокруг меня явно были профи, но еще и совершенно очевидно, что они пока не очень понимали, как повести себя в данной обстановке, и явно дожидались указаний. Видимо, необычность и неловкость ситуации придавал тот факт, что все случившееся касалось их непосредственного начальства, и брать на себя ответственность в случае неверного решения не особо кому и хотелось. Я подошла ближе и заглянула в дом. Даже отсюда был виден бардак, зеркальные осколки, и резко воняло краской. Сигнализация была раскурочена, будто по ней треснули чем-то тяжеленным, а на стене виднелась какая-то надпись с потеками, но с моего места ее невозможно было разобрать. Боже, даже представить не могу, как мама сюда сможет вернуться!

— Всем внимание! — во двор вошел наш с Сеней давешний водитель, а я и не успела за общей суетой заметить, когда и вышел. — Дальше по улице через пару домов стоит тачка тонированная. Номера не местные. Похоже, пасут.

У меня от этой новости даже колени задрожали. Ладно, в дом влезли, но вот от мысли о том, что никуда эти мерзавцы не ушли, а спокойно сидят и наблюдают за произведенным на всех эффектом, даже тошнить начинало.

— А ну, пошли их оттуда выбьем и на асфальте разложим, — разгневанно рыкнул рыжий здоровяк и двинулся на выход, и несколько человек последовали за ним.

— Стоять, Мореев! — затормозил его водила. — Даже если, и правда, пасут, ты что им предъявишь? Мы частная охрана, у нас нет права даже доки у них затребовать. На каких, мать его, основаниях? Простите, девушка, — сверкнул он в мою сторону глазами с выражением «чего стоишь тут, уши греешь?»

— Ну, а что ты предлагаешь, Молотов? ТОптаться тут и сглатывать, что они сидят и глумятся там, довольные после того, как шефу дом испохабили? — вмешался относительно молодой парень из группы поддержки рыжего.

— А ты считаешь, что шефу будет приятнее нас из ментовки вытаскивать, когда вы обосретесь, и они на вас же и заяву накатают за неправомерное применение силы, да еще и под угрозой оружия? — возразил еще один пассажир нашей машины. — А если люди в машине вообще не при делах и тут случайно? А если это намеренная провокация, чтобы силы разделить?

— Мы что, на войне? Не попутал ли ты? — насмешливо отозвался молодой.

— Я не попутал, салага, а стараюсь думать головой и предугадать все варианты!

— Ага, вот и будете тут разговоры разговаривать, когда действовать надо! — заносчиво глянул в мою сторону парень.

— Есть конкретный план? — уже откровенно раздраженно спросил наш водила, перехватив его взгляд. — Излагай, умник торопливый.

Выступавший парень смешался, но тут заговорили все и сразу. Мужчины спорили и явно не могли прийти к единому мнению, еще больше усиливая ощущение хаоса, посетившее меня ранее.

А я же, глядя на не то чтобы растерявшихся, но, очевидно, ожидавших хоть какого-то руководства, само собой не от меня, конечно, сотрудников Сени, поняла одну простую вещь: вот-вот что-то случится. Что-то нехорошее. Что-то, с чем чисто физически ни я, ни спящий после инъекций Сеня справиться не сможем. И еще пришло четкое осознание, что не хочу, чтобы кто-то что-то за меня решал, ведь я и сама могу. А значит что? А то, что принимаю самостоятельное решение сбежать и спрятаться. Маму волновать нельзя, дядя Максим, судя по тому, что не отвечает на звонки — вполне возможно, занят с мамой на процедурах и отключил сотовый. Усталость как рукой сняло, все личные переживания и моральные терзания смыло начисто, а в голове вдруг наступила поразительная ясность. Страх? Да, он остался, еще как, куда же от него денешься, но он трансформировался из затмевающего разум в побуждающий стимул. В мозгу словно какая-то программа включилась, хладнокровно высчитывающая варианты и последовательность возможных выходов. Действовать надо а) быстро, б) незаметно, в) максимально отвлекая внимание противника на что-то яркое, пестрое, безобидное — как Леся на пляже с Гешей. Кстати…

Подошла к машине и, открыв дверцу, склонилась к сопящему раненому, потрогала лоб, поправила руку, которая при такой неудобной позе наверняка затечет, без всякого стеснения залезла в карман шортов, вытащила его телефон и, быстро пролистав список, нажала на кнопку вызова.

— Ку-ку, мой мальчик, ты куда…

— Это не Сеня, — сглотнув, перебила словесный поток. — Это я. Мы в беде. Большой. Поможешь?

За пять минут тезисно пересказала все, произошедшее с нами за последние сутки. Включая вероятных наблюдателей и дезориентированность чоповцев. На удивление в трубке стояла тишина — никаких охов, причитаний, лишних междометий. Пара сухих уточняющих вопросов, на которые у меня, увы и ах, не было ответов.

Закончив рассказ, спросила еще раз, срываясь на откровенно просящий тон и отдавая себе отчет, что поступаю почти нечестно:

— Так что, поможешь? Нам хотя бы на один день, пока действие снотворного закончится, и он соображать нормально начнет…

На что в ответ услышала краткий адрес, по которому можно прогуляться прям сию секунду, а затем мне оставалось только кивать и изредка отвечать в трубку:

— Да… Есть… Отличные… Могу… Не знаю… Спрошу… Поняла… Поняла… Сделаю… Конечно смогу… Жду.

Закончив разговор, уставилась на все еще спорящих мужчин. Активная жестикуляция и то и дело срывающиеся крепкие выражения выдавали еще более повысившийся общий уровень агрессии. Не особо хорошая обстановка для восстановления сил при ранении, однако.

— Послушайте! — попробовала я привлечь внимание.

На меня кто-то зыркнул, но, само собой, чисто мужской разговор не прервался, и не похоже, что меня собирались по-настоящему замечать. А мне нужно добиться полного внимания и понимания, иначе ничего не выйдет. Стиснув зубы и послав мысленно куда подальше свою нелюбовь к общению с толпой нервных брутальных самцов, вспомнила, как ведет себя в таких экстремальных случаях на съемочной площадке одна знакомая продюсер, и, набрав в грудь воздуха, завопила:

— Ой-ей-ей, черт, мой лифчик! Только не смотрите на меня, пожалуйста!

Кто бы сомневался, что в одну секунду смолкли все разговоры, и все находившиеся в зоне слышимости обернулись в мою сторону? Господи, это же мужчины! Хотя, может быть, это голос у меня такой командирский? Ага.

— Так, мальчики, раз уж вы, наконец, обратили на меня внимание, выслушайте, пожалуйста, короткое объявление, — тут же перешла я к делу, понимая, что надолго произведенного эффекта не хватит. — Через двадцать-тридцать минут мы с Сеней эвакуируемся отсюда. Можете не пытаться узнать куда именно — я все равно не скажу. Просто на всякий случай, — я подтвердила сказанное весьма властным и решительным движением руки и уверенной позой. Ну, мне так, по крайней мере, казалось. — Мало того, вы мне поможете его скрытно и незаметно от наших наблюдателей положить в транспорт, который нас заберет. После того как мы уедем, у вас будет масса времени решить — валить ли отсюда всем либо разделяться, или же держать круговую оборону с привлечение сил полиции. Я в этом ни черта не понимаю и лезть с советами и участвовать не собираюсь, но и Сеню с вами не оставлю. Спорить не советую. Все равно сделаю так, как считаю безопасным для нас. А если что — клянусь, я просто пожалуюсь на вас всех папе Максиму. Вот!

Обведя лица прибалдевших мужиков нахальным взглядом, тряхнула копной вконец спутанных волос и сделала, на мой взгляд, контрольный выстрел:

— Я в душ на пять минут, а вы пока приберитесь немного — хотя бы осколки сметите, так хрустят мерзко…

Я практически ломанулась в дом, но крик «стоять!» от уже порядком примелькавшегося водителя заставил меня буквально подпрыгнуть на месте. Развернулась, готовясь отстаивать свое желание действовать, как хочу, и права на бесчувственного сейчас Арсения. В конце-то концов, на данный конкретный момент я сейчас единственный член семьи, и раз охранная фирма принадлежит дяде Максиму и Арсению, то в силу отсутствия одного и временной недееспособности второго, считаю, что все бразды правления переходят ко мне. Разве нет? Ой, ну и не очень-то и хотелось, главное сделать сейчас что хочу, а остальное — гори оно огнем! Остановивший меня мужчина прошел мимо меня внутрь и через несколько секунд вышел с домашними тапками в руках. Только тут я осознала, что стою тут в бахилах, а значит, полы дома после визита вандалов превращаются в настоящую полосу препятствий. Мужчина поставил обувь передо мной, и я от этого проявления заботы немного растеряла свой боевой настрой. Пробормотав «спасибо», я продолжила свой путь, сопровождаемая молчанием всех присутствующих.

За следующие десять-пятнадцать минут я открыла в себе очень много нового: оказывается, я умею мыться быстро. Очень быстро. Почти мгновенно. Включая длиннющие волосы, которым я всегда уделяла не менее получаса — промыть дважды, бальзам, маска для волос, тоник, все дела. А еще я, кажется, умею сконцентрироваться на самом главном: запасная пара белья, джинсы (что б я еще хоть раз в своей жизни одела шелковый комбез!!!!), пара футболок, ветровка, удобные кеды, рюкзак и… да, пожалуй, в этой комнате все. Так. Сеня. Что там в его шкафу? Хм, а он у меня аккуратист, смотри ты, так и не скажешь. Ладно, вся лирика потом. Итак: запасная пара белья, упс, презервативы… все мужчины хранят их повсюду? Ай, ладно, тоже пригодятся, джинсы, пара футболок, ветровка, удобные кроссы. Готово. Время — 18 минут с того момента, как поднялась на второй этаж. Вниз, проверить Сеню.

На кухне сидели опять же наш водитель, пассажир и еще трое из вновь прибывших, наверное, потому что я не помню их лиц среди нашей группы сопровождения. Дрожь в коленях и акробатический переворот желудка стали очередным напоминанием о том, как же я не люблю участвовать в спорах и отстаивать свое мнение. Но потом я напомнила себе, что, черт возьми, это мой дом, моя кухня, моя жизнь и мой мужчина. Ну и что, что это не навсегда! Какое это имеет значение прямо сейчас? Правильно, никакого! А значит, я имею право и буду сама решать, как поступать с этим всем моим. Разжав судорожно сжатые кулаки и резко выдохнув, как будто собиралась глотнуть чего-то реально крепкого, я шагнула в кухню. Подойдя к ним с хозяйским видом и присев на свободный стул, начала быстро и четко излагать услышанный ранее план спасения рядовых «Райнов». Смотреть я при этом старалась строго перед собой, усиленно избегая чужих взглядов и не желая видеть выражений их лиц и, наверное, выглядела из-за этого слегка окосевшей. По окончанию монолога меня ждала оглушительная тишина, и я, наконец, решилась обвести присутствующих глазами. Ну, что сказать? Мужчины не выглядели радостными и восторженными. Секунд пятнадцать на меня смотрели как на умалишенную, а потом лицо пассажира нашей машины скривилось, как при подкрадывающемся чихе, и он… громогласно расхохотался, хлопая ладонью по столу и даже пытаясь постучаться об него лбом.

— О-о-о-й, нимагу-у-у-у… Мужики, мля-а-а, ща грыжа выскочит. — Остальные коллеги, давясь хохотом и прыская в могучие кулаки, старались не встречаться со мной взглядами, выражение которых прочитать было нетрудно — ну куда ты, девочка в розовой футболочке, лезешь.

Я молчала, выпрямившись и скрестив руки на груди и ожидая, пока первый приступ смеха пройдет, и считала про себя, не позволяя этим неандертальцам сбить себя с намеченного плана. А потом продолжила:

— Послушайте, я уверена, что ваши противники — такие же суровые бруталы и вояки до мозга костей, — говорила нарочно негромко, вынуждая к себе прислушиваться. — Они думают, как вы. Мыслят, как вы, имея, скорее всего, такой же, как у вас, опыт. И ожидают они от вас определенного типа реакций. Мне, если честно, даже сложно представить — каких, да я и не хочу забивать себе этим голову. Она у меня не под это заточена. Именно поэтому им и на ум не придет, что вы в такой момент выпустите бразды правления из своих рук и позволите какой-то пигалице разрулить ситуацию. Вот вы бы на их месте подобное представили себе?

Было странно объяснять такие для меня очевидные вещи взрослым, опытным мужикам. Но мы с Киром столько раз проходили подобные «зарядки для ума» при чтении и разборке очередного сценария нового боевика, что я, зная совершенно точно, что кино и жизнь — две большие разницы, при этом была совершенно убеждена в собственной правоте и правоте подруги. Да, план был Лесин, а осуществить его мы должны были вдвоем, с привлечением чисто мужской физической помощи всего один раз.

— Ром, а ведь, и правда, дело говорит девушка, — не особо охотно признал наш водитель. — Такого точно никто не будет ожидать. И нам реально лучше сейчас их спрятать, а самим спокойно разобраться. А здесь, случись что, куда мы его уложим? В чугунную ванну?

Один режиссер, подпив слегка, жаловался мне, что задуманные им сцены люди видят совершенно, вот просто абсолютно по-другому, не так, как он планировал. Я не планировала ничего, но следующие кадры, честное пионерское, ужасно хотела бы увидеть глазами тех, кто наблюдал за родительским домом из окон тонированного огромного джипа, стоявшего метрах в двадцати от нашей калитки. Если, конечно, охранники не ошиблись, и там действительно находились наблюдатели, основная цель которых нахально давить на психику самим фактом присутствия.

Сотрясая воздух децибелами неумирающего «Прилетит вдруг волшебник» из открытых окон, к соседнему с нашим домом подъехал «пирожок» — то ли старый «Москвичонок», то ли новый «Рено» — разобрать модель и марку разрисованного зелеными гиппопотамами, ядовито-розовыми маленькими пони, шариками и бабочками автомобильчика было совершенно нереально. За рулем транспорта сидел… кошак — огромный, шерстяной, толстенный полосатый кошак. Нет, понятно, что это был просто костюм кота, надетый на водителя, но увидев такое соседство на дороге, я бы, ей Богу, вильнула на обочину от греха подальше. Машинка, останавливаясь каждые три метра — очевидно, давая возможность аниматору прочитать адрес, наконец, доползла до высоких кованых ворот соседей, неуклюже покрутившись и заезжая на лелеемые соседкой тетей Машей клумбы с отцветающими тюльпанами, развернулась носом к наблюдателям и заглохла, дернувшись перед этим вперед. «Кошак» выполз, огромной перчаткой попытался поправить наверняка заползшие куда не просили труселя под костюмом, потом ощупал себя, подтянул то ли живот, то ли грудь — в нечеловеческих пропорциях развлекательной амуниции легко было спутать эти части тела — и полез открывать задние дверцы, откуда под его же нечеловеческий вопль: «Мля-я-я, ну скока просить можно, связывайте вы их!» начали величаво выплывать десятки и десятки разноцветных и разнокалиберных воздушных шаров. Огромное облако всех цветов радуги буквально заполонило все окружающее пространство, от него рябило и сливалось в глазах, обращая все в беспрерывно движущуюся кашу. Шарики летали, некоторые застревали в богатейшем кусте цветущей сирени и тут же лопались, «кошак» крутился и вопил, Владимир Ферапонтов продолжал грустить под музыку Владимира Шаинского о редкости отмечаемого праздника жизни, выскочившая на вопли огромная «тетя Маша» в бигудях, цветастом махровом халате и с зеленой маской на широком лице, узревшая потоптанную наглыми шинами разрисованного уродца клумбу, включила басок на полную мощность. Из наших ворот на производимый у соседской калитки шум вывалилось пятеро охранников и стали распинывать шары, которые, совершая круги, упорно возвращались на прежнее место, материли кошака-переростка и добавляли суеты и бессмысленных телодвижений… Красота. За мельтешением и громкостью которой никто и не узрел, как за стеной из шариков, связанных из них же букетов и пальм, в «пирожок», грамотно развернутый под углом к наблюдателям, здоровенный рыжий детина внес Сеню, следом за которым проскользнула и я с небольшим рюкзаком.

А через пару минут истерично что-то мявкающий в свое оправдание «кошак» под зычные вопли: «Понаберут школоту, даже города не знают — ишшо одна Черноморская на буграх есть, а ты сюда приперся, хамишь уважаемым женщинам, а где-то, чай, дитё рыдает, к которому ты, дурень, на праздник опоздал, та еще и шарики все угробил, кулёма. Это ж скока за них уплочено, а?», — утрамбовал жалкие остатки не приконченных усилиями охраны беглецов в заднюю дверцу. Взвизгнув тормозными колодками, «пирожок», сопровождаемый витиеватыми напутствиями мужиков в камуфляже, явно не предназначенными для детских ушей, бодрым козликом проскакал мимо получивших свою долю развлечений скучающих наблюдателей. Я, не сдержав порыва, показала им в затонированное стекло «шариковозки» средний палец. От души так показала, уточнив еще и линию, по которой пришит рукав ветровки.

И только после этого, проверив устроенного рядом наспех Арсения, я с облегченным вздохом откинулась, прислоняясь спиной к не слишком удобной металлической стенке и ощущая, как расслабляются намертво застывшие от напряжения мышцы спины.