ГЛАВА 30

Арсений

— Ася, говоришь?

Мужской незнакомый голос вторгся в мою безмятежность. Кто это?

— Вася.

А вот это хорошо. Лучше всего.

— Варя? — повысил незнакомец голос.

— Ва-а-ася!

Да, это то, что нужно! Как прохладное касание в жару, приносящее облегчение.

— Валя? — снова скрипуче вскрыли мой мозг, испортив момент.

— Да что ж такое! Та Василисой ее кличут! Ва-а-ася-я-я! — вмешался еще один женский голос таким «шепотом», что жутко хочелось взмолиться делать это чу-у-уть потише.

— Вот че ты так вопишь? Я что, глухой? — обиженно прогудел загадочный дознаватель.

— Не! Ни разу не глухой! А склеротичный скока хошь! Опять свой аппарат слуховой не одел, пенек старый, — с беззлобной насмешкой ответили ему.

— А ты, типа, молодуха у нас, — негодовал мужской бас достаточно громко, чтобы я уже прямо совсем решил проснуться. Но веки были словно склеены и не хотели поддаваться, как, впрочем, и язык, будто присохший к наждачно сухому небу. Меня должно было наверняка тревожить, что я — совершенно беспомощный — неизвестно где и с кем. Но почему-то никакого беспокойства не было, мозг, наполненный дремотой, старался прорваться сквозь это состояние, но… безуспешно. Я увяз в нем, как в толстенном слое ваты.

— Да иди уже, парня разбудишь воплями своими. Бери свой чай и пошли на площадку, дайте человеку отдохнуть, ну раненный же.

Воцарилась тишина, и я позволил себе отложить борьбу с предательским организмом на неопределенный срок. Думаю, пару минут дополнительного сна погоды не сделают.

Снова смутно знакомые голоса, но теперь где-то в удалении, и на этот раз я выиграл битву со стотонными веками и постарался сосредоточиться. Незнакомые окружающие запахи и силуэты. Черт. Где я? Где моя Васька? Что-то там про нее только что говорили. Или не совсем только. Глаза опять неумолимо захлопнулись, будто исчерпав весь ресурс на данный момент. Блин. Голова чугунная, как с дичайшего бодуна, подушка мокрая насквозь, все тело липкое и мерзко холодное. «И ведь не согрел никто», — уныло подумалось в не отпускающей полудреме. Где-то хлопнула дверь, несколько секунд ничего не происходило, а потом я почувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Знаете это странное чувство, когда ты шкурой понимаешь, что ее сканируют на предмет наиболее уязвимого места? В тот момент, когда я уже практически набрался сил, чтобы открыть глаза, кто-то аккуратно, но с силой положил мне на лицо подушку и начал мерно давить. Зайдясь хрипом, я вскинул здоровую руку и ухватил за… мохнатый загривок. С трудом все же разлепив очи, встретился взглядом с желтющими, прям светящимися глазюками нереально огромного полосатого котище весом кил на двенадцать. Шерстяная скотина вывернулась из ослабевшей хватки, с упреком глянув на меня, повернулась задом и, накрыв мой пересохший рот хвостом, невозмутимо плюхнулась снова на голову. Мне захотелось расхохотаться от этой нелепой ситуации — у меня реально не было ни сил, ни возможностей спихнуть нахальную подлюку хотя бы на подушку рядом — ему втемяшилось, что он должен лежать прямо на лице, и все, что я мог сделать, это немного повернуть голову так, чтобы воздух попадал в освобожденный от волосатой туши нос. Мохнатый захватчик, поерзав пару секунд, включил где-то свою волшебную кнопочку и принялся мерно тарахтеть моторчиком, создающим удивительно приятные вибрации, успокаивая головную боль и мельтешение красных мушек перед глазами. Я честно намеревался полежать так всего пять минут, собраться с силами и наконец выяснить, где я и что вообще происходит, но, сам того не заметив, снова заснул, позволив своему добровольному лекарю делать свое доброе дело.

Поцелуи — мелкие, частые, влажные… Щеки, лоб, нос, губы… Твои локоны щекочут шею, горячее дыхание опаляет ухо… Только не останавливайся, и черт с ним, что у нас обоих не чищены зубы — это такая мелочь, по сравнению с небритой… спиной?

— Фу-у-у, что за…

Мое лицо тщательно вылизывало небольшое, но, очевидно, энергичное гадство типа псовых — понять породу было невозможно — уши длинные (язык, по ходу, тоже), шерсть короткая, тело мускулистое, хвост купированный, морда… Ну, для меня все собаки на одно лицо — красивое. Серьезно, кто-то не любит слюнявых бульдогов, боксеров и мопсов, кому-то не нравятся бультерьеры и стаффорды, а мне по душе все собаки. Вообще все. Хотя в данный конкретный момент вот это вот чудище неопознанной двор-терьерской породы я бы с удовольствием выгнал на улицу. Я понимаю, что считаюсь парнем весьма свободных нравов, но засыпал я, вроде, с кошаком, так почему просыпаюсь с псиной? Это как-то даже для меня перебор, не говоря уже о том, что я желаю видеть кое-кого конкретного при пробуждении, и это совсем не представители животного мира.

— Чулька! Чулька, твою налево, от тока посмей на пацана залезть! — О, вот этот голос то ли недочувающего, то ли склерозного не знамо кого я помнил. — На цепь посажу, паскуда течная! А ну, геть оттедова. О, парень, проснулся? Добре, добре, пошли тогда из дому-то. Неча баб будить, умаялись оне. Пять утра тока, а ты уже часов пятнадцать как дрыхнешь. Дальше лежать оно уже лишнее. Вставай, поможешь мне сублимировать, будешь, так сказать моей правой рукой.

Что за бредятина из Упанишад?

— Я уже боюсь своих обязанностей, — хмуро буркнул я. Спросонок и в едва просачивающемся предутреннем свете невозможно было определиться, с кем пытаюсь вести диалог. Кажется, звук шел отовсюду — будто с домовым каким разговариваю.

Сфокусировав, наконец, взгляд, увидел рядом со своим ложем деда, нет, Деда. Не так. ДЕДА. Седой, с аккуратной бородкой, в растянутой на могучем пузе тельняшке, просторных семейных трусах, с тюбиком вазелина и большим сияющим ведром из нержавейки.

Постойте-ка! Вазелин и ведро… какой-то, прямо скажем, экзотичный выбор предметов для… как ее… сублимации?

— Слышь, парень. Хорош дрыхнуть. Извелся я весь в энтом сонном царстве. А баб никак нельзя будить, — дед при всей своей солидной осанистости зыркнул в сторону двери с легкой опаской. — Пошли-пошли. Я тя на улице из скважины окачу водицей — шибко она у нас пользительная, враз проснешься и выздоровеешь. А то пора мне, вот прям совсем пора к моим девкам. Я с ними, оно конечно, толкую за жизнь. Но ты-то, пожалуй, поразумнее-то их будешь. Али нет? — продолжал, очевидно, тихо на его взгляд, грохотать дед, умудряясь при этом еще и позвякивать ручкой ведра.

Впервые после армии разбуженный столь нетривиальным способом, я смиренно принял простую мысль — этому старшине невозможно не подчиниться. Все еще ожидая мельтешения мушек перед глазами и задаваясь вопросом, к каким таким девкам может торопиться сей почтенный муж, осторожно принял сидячее положение. Дед, видя мою нерешительность, подошел и протянул могучую длань. Вот даже в башке не получалось назвать ее просто рукой — широченная ладонь, удивительно аккуратные, подстриженные ногти на коротких пальцах со слегка увеличенными суставами, загорелая дочерна кожа — дубленая шкура даже, мозоли практически каменные — рука крестьянина, привыкшая к любому труду, к любой работе, в любую погоду. Рука, которая не подведет, все выдержит, поможет, утешит, подкинет копейку, покачает колыбель… Рука родителя, которую подспудно хочешь ощущать на своем плече чем дольше, тем лучше.

Приняв предложенную помощь, встал, слегка пошатываясь, но понимая — уже не грохнусь, не упаду. Может, полумарафон и не отмахаю, но в памороках не свалюсь.

— Арсений, — сжал чужую ладонь, прежде чем отпустить.

— Дядя Миша. Пошли, Сеня. Девки мои разномастные там заждались ужо. Надо им титьки помацать да выпустить на горку, а то ща по дубу, сучаты такие, в бабкин палисадник перелезут, а мне потом таких трендюлей навешают, шо мама не горюй.

Чувствуя себя законченным придурком, не понявшим вот просто ни слова из этой шифровки, поплелся за бодро шагающим дедом, усмехаясь про себя, что, наверное, впервые в жизни идея «помацать» чьи-то сиськи не кажется привлекательной, что бы это ни значило. Нет, ну есть одна пара, от лапанья и даже облизывания которой бы не отказался прямо сейчас, как, впрочем, и в любое другое время, но интуиция мне подсказывала, что дедовский квест с ведром в пять утра совсем в себя это не включает. Твою дивизию! О чем это я, если даже знать не знаю, где сам и куда девалась моя заноза родимая.

— Дядь Мишь! А, собственно, я где? — охренительно гениальный вопрос.

— Как это где? У меня с бабкой в гостях! — а, ну да, какой вопрос, такой и ответ.

— А вы у нас с бабкой кто будете?

— Здрасти! Так Старковы же мы!

В голове что-то щелкнуло, и через секунду наступило озарение

— Так вы Лесин отец?

— Он самый.

— Но как я… мы… А Василиса-то где? — я практически развернулся на 180 градусов, но тут на локте здоровой руки будто клещи сомкнулись.

— Спит твоя Василиса Прекрасная. Они с бабкой намучались с тобой, пока тебя лихорадило да знобило. Считай, под утро только и уснули. Нехай дрыхнут. Идем, давай. Поспешай.

И снова я поплелся за дедом, пытаясь сообразить, что к чему. Если я здесь, то наверняка это дело рук Шона. Но как он узнал? Слухи дошли, или Василиса позвонила. Но где тогда охранники с фирмы и сам Шон?

— А Дима давно уехал? — спросил, когда мы миновали калитку, явно разделяющую основной двор, пестрящий ухоженными цветниками, и хозяйственный.

— Так и не было его, — легкомысленно пожал плечами дед.

— В смысле?

Если Шон догадался сам не светиться, перевозя меня сюда, то это замечательно. Не хватало еще их с матушкой Гусыней втянуть в эти разборки.

— Тебя девки-то и привезли. Митяй-то пока знать не знает, что вы тут. Хотя как узнает, ох, и попадет нашей авантюристке от него!

Я уставился взглядом в широкую спину, тихо офигевая. Да ей и от меня попадет так, что мало не покажется. И Василисе заодно! Они что, думают, что это игрушки?

Дед тем временем толкнул тихонько скрипнувшую дверь сарая, откуда обдало специфическим запахом хлева, соломы и молока. А в следующую секунду я попал под перекрестный осмотр около десятка коз разных окрасов, обозревавших меня с крайним подозрением.

— Доброе утро, девули мои! — поприветствовал их дед Миша.

Они посмотрели на него, но потом снова нацелили свои странные квадратные зрачки на меня. От этого бесцеремонного рассматривания стало как-то реально не по себе.

— Нуте-с, как говорят, отведаем ваш утрешний козий фрутис. Ты тута стой и пропускай по одной, — деловито велел мне дед Миша, указав на невысокую оградку внутри сарая, за которую он зашел и прикрыл калиточку. В этом огороженном пространстве виднелось нечто вроде деревянного помоста, перед которым стояла табуретка. Устроившись перед ней, дед Миша важно мне кивнул.

— Открывай! — И, видя мою заторможенность, пояснил: — Розку первую давай.

Я перевел взгляд на коз, размышляя, как должен определить, кто из десятка рогатых и безрогих «девиц» и есть та самая Розка. Но тут крупная длинноухая рыжая коза отделилась от остальных и вальяжной походкой подошла к калитке, у которой я был поставлен нести вахту. Я все еще чего-то ждал, и она подняла голову и издала требовательное «Ме-е-е!», глядя на меня, как на умственно отсталого. Я открыл калитку, и она бодро процокала к деду Мише, взобралась на помост и тут же уткнулась морду в прикрепленное там ведерко с какой-то, очевидно, вкуснятиной. После каких-то загадочный манипуляций с выменем раздаля специфичный звонкий звук, когда первые струйки молока начали ударяться в дно еще пустого ведра.

— Кхм, дед Миш, а почему вы доите?

— Так титьки-то разбухнут, болеть будут. Как не доить? — удивился вопросу работающий обеими руками дед.

— Да нет. Я не в этом смысле. Вроде как… ну… это ж чисто женская работа, нет?

— Дык у нас с бабкой разделение труда: ей Флора, мне, соответственно, Фауна. Да и не любит она коз, мать-то. У ей в детстве соседская коза единственные трусы сожрала, паскуда такая. А после войны, в середине сороковых, это знаешь… почитай, не у всех те трусы были. А ей дядька с фронта привез подарок — красные, в горошек. Она их пуще золота берегла. А коза-то — стервь голодная — сожрала. Вот и объявила моя бабка войну козам. А меня совсем наеборот, коза, почитай, от голодной смерти спасла, без молока теперь и не могу, выжил на козьем молоке, считай. Вот и уговорились, что ежели я коз сам обихаживать буду да в цветники не пущать, то могу и завести. Вот и хороводимся, с девками моими. Да, девульки? — услышав голос обожаемого хозяина, рогато-сисястая компашка дружно принялась мекать и мелко-мелко трясти куцыми хвостиками.

Когда дед Миша закончил с Розкой, она без особых возражений слезла с возвышения и подошла ко мне. В этот раз я без промедления открыл калитку, с другой стороны которой уже стояла белая коза с большущими рогами. Она периодически совершала угрожающие движения в сторону другой такой же белой товарки, но лишенной этого безобразия на башке.

Как только Розка вошла, рогатая бестия предприняла попытку прорваться, но я успел захлопнуть у нее перед носом дверцу.

— Дед Миша, следующую выпускать? — уточнил я. — А то, похоже, тут одной невтерпеж.

— А хто там? Белая с рожищами лезет? — спросил он.

— Она.

— Майка, курвень! Ты опять без очереди! — зычно гаркнул дед Миша. — Вот же, наглость — второе счастье!

Рогатая нарушительница порядка попятилась, пропустив все же безрогую, и так мстительно зыркнула на меня, что я поежился, ощутив себя предателем родины как минимум.

— А какая разница? — поинтересовался, пропуская разрешенную посетительницу.

— В принципе, никакой. Но должон быть порядок, как на флоте. Иначе на шею сядут и ноги свесят. Это ж девки, че с их взять?

Дальше полумистическое для меня действо двигалось по очевидно до автоматизма отработанной схеме. Дед Миша, выдоив очередную свою «девулю», зычно выкрикивал имя следующей, и мне только и оставалось, что обеспечивать бесперебойный транспортный поток, так сказать. Да уж, вряд ли мне в жизни случалось заниматься чем-то более странным. Ожидая окончания процесса, я слегка шевелил больной рукой и двигал плечами, разминая и одновременно размышляя. Зачем вообще было перевозить меня? Наверняка же не из пустой блажи, но чего я тогда еще не знаю? Если я проспал почти сутки, то каково сейчас положение вещей? Как там отец с Мариной? Чем занят народ на фирме? Я чувствовал себя безответственным раздолбаем, который прохлаждается на отдыхе, пока остальные принимают удар на себя. Нет, это не по мне. Мне срочно нужен был мой телефон — это раз, убраться отсюда, чтобы не подставить непричастных людей — это два. Но очевидно и для первого, и для второго мне надо было дождаться пробуждения Василисы. У меня к ней еще множество вопросов. Кто инициировал мою перевозку сюда, как это осуществили и где нашли доводы, чтобы убедить целую толпу охраны отпустить безбашенных девиц самих или привезти и оставить. В последнее я вообще поверить не мог. Мужики на фирме ведь пока в своем уме, чтобы сначала вот так засветиться, а потом беспечно свалить восвояси. Значит, дежурят где-то неподалеку. Но к чему тогда все это? Что за дикий план и в чьей голове он родился? Ох и устрою я допрос с пристрастием!

Запах парного молока распространился по сараю, и в животе у меня громко заурчало, напоминая о почти двухдневной голодовке.

— О! Вот это правильно! — одобрил возмущение моего желудка дед Миша. — Сейчас мы тебя заправим, Сеня!

Он закончил с последней жительницей своей мини-фермы и поднялся, держа в руках почти полное ведро молока, покрытое шапкой воздушной пены. Если честно, молочная диета — не совсем мое, но от этого простого и одновременно восхитительно-аппетитного зрелища у меня чуть слюни шнурками не повисли, как у жутко голодного бульдога.

— Выпускаем скумбриевичей, — скомандовал дед Миша с таким серьезным видом, как будто мы спутник в космос собирались отправить.

И козы, услышав его приказ, тут же пришли в непрерывное движение, словно их кто-то переключил на ускоренный режим. Они нетерпеливо метались и крутились, оглашая сарай такими требовательными воплями, что у меня в голове зазвенело.

— Ты бы посторонился! — едва успел расслышать я, распахнув для них калиточку, но было поздно. Оголтелая мохнато-рогатая толпа пронеслась по моим ногам, толкая и пихая, и, будь я послабей физически, точно снесли бы и не заметили. Ни хрена себе — жажда свободы!

Дед Миша еще и сопроводил это дикое стадо ободряющими возгласами, хотя в чем-чем, а в подбадривании они точно не нуждаются. Корявеньким, но шустрым галопом его «девульки» ломанулись через двор к выходу, ведущему прямо в горку, поросшую задорными кустиками можжевельника вперемежку с терном и шиповником и пока еще — до тех пор пока не навалилась летняя жара — сплошь покрытую сочным ароматным разнотравьем.

— О, видал, как шустро сиськами-то мотыляют! — с гордостью посмотрел им вслед дед Миша.

Бывшие вместилища молока действительно забавно болтались туда-сюда при каждом прыжке, кажется, даже мешая своим обладательницам, но это никак не влияло на их темп.

Мы вернулись в основной двор, и мне предложили расположиться под навесом, велев вести наблюдение. За кем или за чем пояснений не последовало. Но, учитывая, что с этого стратегически важного поста только козье пастбище на горе и обозревалось, то, видимо, за ним и надо было.

Спустя несколько минут дед Миша подошел с литровой кружкой молока и тарелкой с румяными пирожками.

— Ну, давай, приступай, — проговорил он, наблюдая и одобрительно кивая, видя, что я жую, едва не закатывая от удовольствия глаза. Чтобы любая пища казалась просто божественной, нужно быть просто достаточно голодным. Хотя таких вкусных пирожков с вишней я не ел с того времени, наверное, как их последний раз пекла Марина.

— Мишань, а ты помнишь, что нам сегодня за рассадой на рынок? Я договорилась на утро с той женщиной из Новоку… Ой, Сенечка, мальчик мой, доброго утречка. Как ты, сынок? — Невысокая седая женщина с лучистыми карими глазами и доброй улыбкой подошла к нам и, приблизившись, прикоснулась губами к моему лбу — в абсолютно привычном любой матери жесте, которым болеющим деткам проверяют температуру. — Ой, ну хорошо, хорошо, температурки нет, глазки сверкают, значит, на поправку идешь. А шкурка быстро зарастет, молодой же.

— Зинуль, лапушка, ты ж знаешь — мне собраться, шо голому подпоясаться. Пять минут, и буду готов.

— А стервы твои кудлатые тут как сожрут опять мне все флоксы бордюрные! Еле выкохала их с последнего разу. Ну как есть вредители, хуже саранчи эти рогатые твои.

— Да ладно тебе над зеленухой-то трястись, зато он какое молочко — духмяное да оздоровительное. Глянь, парень пьет, и на глазах прям у его румянец возвращается. — Дед Миша беззлобно отмахнулся от бурчащей жены и снова развернулся ко мне: — О, Сень, а ты, можа, выручишь нас, а? Мы с матерью недолго — час-полтора, и обернемся, не боле. Покараулишь девчат моих, шоб не напакостили бабке, а?

Я сперва было подумал, что мне как-то недосуг быть временным исполняющим обязанности сторожа и козьего перехватчика в одном лице, но потом вспомнил, что все равно, пока Василиса не проснется, двинуться никуда не можем. Отцовский телефон я помнил наизусть, конечно, так же, как и все офисные номера вместе с сотовыми ключевых сотрудников, но успел выяснить, что моего мобильного рядом не наблюдается, а Васькин если и есть, то рядом с ней. Так что все равно надо было дождаться, пока моя краса длинная коса проснется. Вообще-то по идее меня должна была нервировать и бесить сложившаяся ситуация и то, что я на данный момент совершенно лишился над ней любого контроля. Но почему-то здесь, в этом тихом живописном месте, негативные эмоции и желание все контролировать уступили место какому-то неторопливому покою, которым вдруг захотелось наслаждаться и дальше. Этот самый покой и умиротворение были буквально осязаемы во всем: в не пафосном уюте, во вкусных домашних запахах, негромких звуках, производимых самой природой и медленно просыпающимися людьми в округе, в неторопливых, точно выверенных движениях Лесиных родителей, выполняющих нелегкую и может для кого-то монотонную и скучную работу на своей земле. Они вообще оказались совершенно особенными, даже, я бы сказал, завораживающе прекрасными для меня. Но не в смысле физического совершенства, который подразумевается по привычке при слове «красота». От этих людей исходило глубинное всеобъемлющее тепло на каком-то первичном, очень правильном уровне. Да, именно правильном. Они настоящие, живые, открыто излучающие заботу и любовь к жизни. Не такую, как принята сейчас, когда любить жизнь — это проводить все отпущенное тебе время в поисках новых впечатлений, сиюминутных удовольствий, не обременяя себя ничем и никем, оправдываясь пустыми словами, мол, живешь лишь раз и нужно взять все, что только можешь. Исходящее от этой пожилой пары незримое сияние представлялось чем-то основательным, истинным, вызывающим восхищение и желание не только как можно дольше находиться рядом и впитывать эти вибрации, но и научиться самому вот так излучать их на все, чего касаешься: на вещи, создаваемые своими руками; на растения и животных, взращиваемых с полной самоотдачей; на близких, которым отдаешь все, себя в том числе, не жалея, не отмеряя, не дозируя. Эти люди жили наружу, не напоказ, как принято сейчас, выпячивая достаток и понты, а именно наружу, делясь своим теплом так просто, будто это самая естественная вещь в мире. И в моей голове вдруг сама собой сложилась картинка — мы с Васькой вот такие же седые, отмеченные возрастом, но по-прежнему рядом, беззлобно ворчащие и подкалывающие друг друга, обсуждающие дела детей и внуков и излучающие любовь, ту самую что «навсегда». Выдержавшую все невзгоды, сгладившую уже все наши углы, срастившую безвозвратно. Любовь, которой не требуется слов, эффектных жестов, вообще никакой демонстрации. Ту самую, когда с другим человеком себя просто не представляешь, да, собственно, никогда и в голову не приходит даже думать в эту сторону…

Эк меня заносит-то в фантазиях!

Так что я согласился остаться на хозяйстве, побыть еще немного в этом царстве безмятежности. В конце концов, пара часов ничего не решали, а приближать момент разбирательств с Василисой мне совсем не хотелось. Ведь знал, как она может воспринять каждое слово. Буду пока просто смотреть на все в положительном ключе. Она осталась со мной, несмотря на поведение Люси и опасность, предпочла пусть и вариант бегства, но уже вместе, а не сама по себе, и это не может не радовать. К тому же Леся, несмотря на то, что на окружающих людей она устойчиво производит обманчивое впечатление болтушки и хохотушки, не воспринимающей ничего всерьез, на самом деле умный и проницательный человек с ну очень специфическим опытом работы. За этой шумно-яркой завесой скрывался сильный характер и потрясающая интуиция, в чем мне приходилось убеждаться ранее неоднократно. И хоть я и продолжал еще сердиться на обеих за безрассудство, но, с другой стороны, понимал, что умница Леся ни за что не подставила бы под удар ни нас с Васей, ни своих обожаемых родителей.

— Ну, ты это, парень, гляди тут в оба. Не прозевай, как мои девки с горы-то прискачут. Сразу их в сарай. А то они моментом цветники пойдут инкассировать, — наставлял меня напоследок дед Миша, уже одетый в парадно-выходную клетчатую рубашку и почти щегольские брюки со стрелками и на подтяжках. Лесина мама появилась в ярком цветастом платье, аккуратной соломенной шляпке на голове и с объемной дамской сумкой в руках.

— Сенечка, Василиса, как поднимется, пусть тоже пирожки покушает и молочка выпьет, пока свежее. А то она у тебя бледненькая, аж прозрачная. Заставляй ты ее есть побольше. Как она тебе дите носить да рожать будет, если ее ветром вон шатает?

— Пошли, мать, сами разберутся. Ты вон сильно Леську заставила есть-то? Во-о-о, а парня учишь! — дед Миша практически утянул жену к чисто вымытой старой Ниве, столь любимому всеми охотниками и рыболовами безотказному транспортному средству в условиях бездорожья и разгильдяйства.

— А чего же не поучить. Я чужих поучу, может, и мою кто научит, сделает доброе дело! — последнее, что я услышал, прежде чем двигатель взревел, и машина увезла стариков.

Усевшись под навесом, я вперился взглядом в горку, позволяя себе просто насладиться тишиной и приятной сытостью. Конечно, гораздо больше, чем просто сидеть, мне хочелось пробраться в комнату, где спила моя Васька, и если уж не поприставать, то хоть глазами потрогать. Но я тут сидел не просто так, а при исполнении, и к тому же я ни черта не был уверен, что смогу обойтись только взглядами. Теперь, когда мы перешли черту, и стало, вроде как, можно все, держать руки при себе я не только не мог, но и не хотел. Сколько же можно? Тем более, мало ли, взбрыкнет опять моя упрямая заноза, а я опять потом ходи голодный? Так хоть натрогаться всласть, впрок. Мдя, дурацкая мысль. Как будто я сейчас мог представить, что может быть хотя бы просто достаточно, вдоволь, а не то что «про запас».

Тихие шаги позади, и я заулыбался, как идиот, еще не поворачиваясь и не глядя, но уже отчетливо ощутив, как оживает все во мне с каждым этим звуком, делавшим ее ближе. Именно оживает, откликается целиком, пробуждая все органы чувств и массу эмоции, а не одно только примитивное возбуждение. Прикрыл глаза и снова увидел, как она выглядела утром возле реки. Растрепанная, немного потерянная в своих мыслях и ощущениях, с легкой краснотой на щеках и шее от моей щетины и зацелованными губами. Такая пропитанная еще мной, такая, какой хочу видеть ее каждое утро.

— Доброе утро, — чуть сипловатый спросонья голос как моментальное вливание новой порции глубоко интимных воспоминаний, щедро сдобренных новыми фантазиями.

— Доброе, — повернулся и тут же ощутил легкое беспокойство. Василиса совсем не выглядела отдохнувшей. Она стояла в дверях в джинсах и свободной ярко-желтой футболке, волосы явно заплетены наспех, глаза немного затуманены, а брови совсем чуточку нахмурены. Так бы сидел и пялился хоть до бесконечности. Как жаль, что на это сейчас нет времени.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она, щурясь от косых утренних солнечных лучей. Они заигрывали с прядью выбившихся волос, высвечивая эту столь любимую мною многогранность и неповторимость ее цвета.

— Похоже, гораздо лучше тебя, если судить по твоему виду, — ответил и нахмурился, потому что состояние недолгой безмятежности начинало развеиваться, возвращая меня к реальности.

— Да уж, ты никогда не был силен в комплиментах, — усмехнулась она, впрочем, без всякой обиды, и привалилась плечом к дверному косяку, переступая босыми ногами. Я немного рассердился, потому что было еще довольно свежо для хождения босиком, и в то же время не мог перестать любоваться. Это особое изящество и хрупкость строения ее кистей и ступней, передавшаяся от матери и раньше всегда притягивало мой взгляд, а теперь просто завораживало.

— Ты никогда в них и не нуждалась, — поморщился, когда наше прошлое опять незримо выползло из того угла, куда мы, вроде, его засунули. Как часто это будет случаться?

— Разве?

— Поверь, — я решил, что говорить все, как есть, это лучшая тактика, и поэтому признался. — К тому же у меня всегда была проблема с тем, чтобы сформулировать что-то внятное, способное выразить, какой я тебя по-настоящему вижу.

— Ну, зато с тем, чтобы сказать мне что-то обидное, у тебя не было проблем, — вздохнула Василиса, глядя куда-то мне за спину.

— Будем вспоминать опять старое? — спросил прямо.

— Вовсе нет, — пожала она плечами. — Просто немного удивлена. Ведь с тем, чтобы говорить другим девушкам, что в них тебе нравится, у тебя проблем не было.

— Верно, — не вижу причин отрицать очевидное. — Вот только тебя я видел всегда иначе. Ничто, связанное с тобой, не было для меня легким.

На самом деле и сейчас не стало намного уж проще, а все потому, что теперь я отдавал себе отчет, что Василиса никогда не была для меня одной из многих, той, кого можно сравнивать или оценивать по каким-либо критериями. С того момента, когда я разглядел ее по-настоящему, как-то так вышло, что ее образ всегда оставался для меня совершенно особенным, целостным, чем-то, что нельзя разбить на какие-то части, взвешивая в голове (как с другими), привлекает ли тебя в этой конкретной женщине форма губ, цвет волос, звучание голоса, длинные ноги и упругая задница или классные сиськи. И не имело никакого, мать его, значения наличие или отсутствие у Василисы недостатков. Ничего в ней я не подвергал сомнению и не хотел бы изменить и приблизить к какому-то идеалу, потому что для меня все в ней и было совершенно. Поэтому я действительно не знал, как мог бы хвалить ее, не говоря уже о том, что она бы ни за что не приняла тогда от меня этих слов, не поверила бы ни единому. А сейчас… ну что, черт возьми, сказать? Ты — это ты, и все в тебе так, как и должно быть? Охрененный комплимент, правда? Ну а что еще? Мне плевать, во что она одета, если только не мерзнет, по фигу, как причесана, лишь бы волосы не скрывали от меня ее лица, нет дела до ее маникюра и макияжа, мне они безразличны, если только бы она не разрисовала себя, как клоун в цирке. И все это не потому, что я невнимателен. Нет, все я замечаю, но это не важно. Пусть будет какой угодно, главное, чтобы больше никуда не исчезала.

— Я… для меня ты тоже был той еще проблемой! — только и сказала Василиса и отвела глаза, и я судорожно гадал, не отгораживается ли она опять от меня, собираясь спрятаться, припомнив наше прошлое.

— Васюнь, ты мне не хочешь рассказать, каким таким чудным образом я попал сюда, и заодно выдать мне телефон, мне прояснить кое-что нужно, — тут же решил я ее отвлечь от ненужных мыслей и заодно, наконец, внести в нашу ситуацию чуть больше ясности.

Василиса тут же поменялась в лице, напрягаясь и словно готовясь к обороне.

— Не думаю, что это срочная информация, да и телефона твоего тут нет. Так что просто наслаждайся отдыхом, — она резко развернулась и стремительно исчезла в доме.

Это что, она сейчас только что отдала мне приказ заткнуться и сидеть на заднице ровно?

— Так, погоди-ка! — вскочил я и понесся следом.

Василиса попыталсь захлопнуть у меня перед носом двери ванной, но не тут то было.

— Вась, мне не до шуток! Чья это идея и что у нас за обстановка? — ввалился я за ней следом и только тогда понял, что мы оказались в тесном пространстве очень близко друг другу, и это совершенно не способствовало моему мыслительному процессу.

— Сень, какая разница, чья идея? Мы в безопасности, ты получил возможность отдохнуть и набраться сил. Вот что важно. Все остальное может подождать или катиться к чертовой матери! — неожиданно решительно отрезала она. — А вообще-то я собираюсь принять душ.

— Это прекрасно, — пробормотал я, наблюдая, как она берется за края футболки.

— Что прекрасно? — почти нахально усмехнулась Василиса и потянула ткань вверх, явно потешаясь над тем, как я завис, прилипнув глазами. Это что, мы теперь ролями поменялись?

— Прекрасно, что душ… то есть, что ты считаешь, что мы в безопасности, но я, пока не получу этому подтверждения, не успокоюсь.

— Ну, для того чтобы их получить, тебе стоит выйти отсюда и поискать телефон в другом месте, потому как твой я нарочно оставила твоему этому Молотову, — беспечно проговорила она и сдернула футболку, оказавшись передо мной обнаженной по пояс.

Ма-а-ать! Мне отсюда выйти? Да на кой хрен мне теперь телефон?!

— Ты же знаешь, что теперь я сам никуда не уйду, — едва справившись с дыханием, пробормотал я. — Так что давай, продолжай, что начала, или скажи мне убираться.

Василиса по-прежнему смотрела на меня с вызовом и медленно расстегивала свои джинсы.

— Скажи, я идиот, или ты сейчас нагло манипулируешь мною, пытаясь отвлечь, бессовестно используя то, как сильно я хочу тебя? — враз охрипнув, пропыхтел я, хотя, если честно, на ответ мне было уже совершенно наплевать.

— Ты не идиот, но я не пытаюсь, я это делаю, — прокачала головой Василиса и закусила губу.

Я без всякого предупреждения сделал к ней шаг и наклонился так, что наши губы почти соприкоснулись.

— Вот, значит, как, Васюнь, — хрипота в моем голосе трансформировалсь в уже почти полноценное рычание, как и мое возбуждение из просто сильного стало зверским. — А ты готова к последствиям своей манипуляции и провокации? Потому как они будут всенепременно.

— Не уверена, что тебе уже можно. — Вся наигранная самоуверенность слетела с Василисы, и на щеках проступили яркие пятна румянца, но глаз она не отвела, позволив мне впервые увидеть свое желание без всякой маскировки. Эта беззащитная открытость сотворила со мной что-то совершенно безумное, уничтожив любой контроль и обратив и так невыносимую жажду касаться Василисы в нечто в миллионной степени большее, в то, что не просто является мощнейшим сексуальным влечением, а скорее уж необходимостью поглощения без остатка. Это нельзя вытерпеть или как-то управлять, и в особенности потому, что я четко видел зеркальное отражение собственного пограничного состояния в зеленючих глазах напротив. Я не один тут был охвачен мгновенным приступом дикости.

— Можно? Мне просто охренеть как уже нужно, — почти бесцеремонно толкнул Василису к стене, и она вскрикнула, коснувшись обнаженной спиной прохладной кафельной плитки. Чуть выгнулась, и ее грудь, приподнявшись, поддразнила меня, доводя окончательно.

Где-то в сознании мелькнула мысль о том, что сейчас мы не должны этого делать, но я не помнил и не хотел помнить почему. Наклонил голову и поцеловал Василису, постаравшись еще уцепиться хоть за какой-то контроль над собой, удержать в сознании, что для нее той безумной жажды, что вспыхнула во мне и дошла до предела за считанные секунды, может быть чересчур. Слишком сильно и слишком быстро, слишком интенсивно. Все слишком, но это моя реальность, то, что я всегда чувствую рядом с ней. И она способна напугать и оттолкнуть ее, потому что и меня самого приводит в замешательство. Стараюсь быть нежным, боготворю ее губы, тогда как внутри все воет и беснуется, требуя наброситься и буквально истерзать лаской, довести обоих до сумасшествия. Но как только Василиса без всяких церемоний впилась пальцами в кожу моей головы, надавливая и вынуждая дать больше, чем осторожный поцелуй, я слетел с катушек. Нежность? Я дам ее потом, возмещу, компенсирую стократно, но только после того, как мы оба перестанем заживо гореть.

Отстранился на мгновенье и сдернул с себя футболку, абсолютно не ощущая боли в раненой руке. Вклинил бедро Василисе между ног и, обхватив ягодицы, приподнял, целуя снова, уже без всякой тени сдержанности и сошел с ума, получил в ответ не менее требовательные движения ее губ и языка. Господи, как же я обожаю это в Василисе. Она может казаться хоть до бесконечности бесчувственной ледышкой, но, решившись сбросить маску, делает это с дикой страстностью. Отдаваясь абсолютно, буквально убивая меня, выворачивая наизнанку каждым хриплым стоном и откровенно жаждущим взглядом из-под ресниц. Когда моя Васюня загорается, то в ней не остается никаких тормозов и воспоминаний о сдержанности, она чистое пламя в моих руках. Ласкает яростно, жжет без грамма жалости, и я всем своим существом люблю каждое мгновение этого сумасшествия.

Мы бесстыдно терлись друг о друга, продолжая целоваться как умалишенные. Я так невыносимо нуждался в разрядке и в то же время готов был продолжать эту взаимную пытку хоть вечность. Хотел и дальше заставлять ее вот так стонать и вскрикивать под моим ртом, хотел, чтобы была такой же потерянной в желании, как я. И я был уже совсем близок к своей цели, потому что ответные поцелуи Василисы превратились скорее в яростные, а прерывистые всхлипы и движения руки стали отчаянными, а не нежными.

— Да сколько же можно! — хрипло воскликнула она и отстранилась. — Ты издеваешься надо мной, да? Сними к чертовой матери с нас эти проклятые джинсы!

Ох, да, слушаюсь и повинуюсь, дорогая. Никогда в жизни я не готов был подчиняться настолько охотно. Схватил пояс ее джинсов и потянул вниз, опускаясь на колени, попутно жестко целуя все ее тело повсюду. И тут сквозь сплошную пелену возбуждения прорвался вопль Василисы, и он абсолютно не был похож на возглас удовольствия.

— А-а-а, Сеняяяя! — закричала она почти панически.

А в следующую секунду я услышал громкий звук, очень похожий на падение чего-то большого и тяжелого. Резко вскочил и обернулся к двери ванной, которую так и не потрудился закрыть, для того чтобы увидеть катастрофическую картину: в коридоре, недалеко от входа, лежал разбитый вдребезги цветочный горшок, земля повсюду, а над всем этим безобразием гордо стояла та самая коза с огромными рожищами, которую я уличил в попытке прорваться без очереди. Она откровенно злорадно пялилась на меня своими наглыми демонячьими зенками и дожевывала один из комнатных роскошных цветов Зинаиды Ивановны. Твою же ж мать, мне конец!