Глава 13

В кают-компании старшего командного состава собрались все, кто хоть как-то мог на это претендовать: генерал Хуэй Фэн, полковник Уильямс, командир морпехов подполковник Степан Смирнов, начтех Ван Джи, ооновский посол Ицхак Исраэль, начмед Петерсон, трое христианских священников — Павел, Бенедикт и Хью, представляющий мусульман мулла Нурулла и представитель буддистов Лобсанг. От учёных пришла целая делегация — пять человек, троих из которых, во главе с директором научного отдела Амосом Бонехом нельзя было не пустить по статусу, а двоих — потому что они были нобелевскими лауреатами и вышел бы грандиозный скандал.

Ну и старший психолог Инесса Михайловна Белкина, куда же без неё.

И вся толпа из-за меня, скромно стоящего в центре зала в клетчатой сине-коричневой пижаме и тапочках.

— Как ты себя чувствуешь, Святослав? — спросил Уильямс.

Ему явно делегировали право говорить за всех, потому что пилоты Уильямса любили. Пусть он и не часто летал с нами (а что поделать, когда жизнь одна), да и сидел не в пилотском кресле, а в штабном «шершне» или «жуке», но всё же понимал пилотов куда лучше других.

— Спасибо, всё хорошо, — скромно ответил я.

Уильямс посмотрел на Петерсона, тот кивнул:

— Абсолютно здоров. Ни малейшего радиационного поражения. Даже окреп и… — он улыбнулся, — подрос.

— Это нормально? — уточнил Уильямс.

— Конечно. Юноша попал под концентрированную благодать серафима!

Я и впрямь резко вырос. Почти догнал ростом Джея. У меня даже кости слегка ломило по вечерам, а ел я как ни в себя.

— Мы все читали отчёт Святослава, рапорты пилотов его группы, — сказал Уильямс. — У кого остаются вопросы?

— Как именно ты слышал голос серафима? — спросил Амос.

— В голове, — ответил я. — Примерно, как голос альтера. Только он был сильный и добрый.

«А я что, слабый и злой?» — возмутился Боря.

— Радиосигналы? — не сдавался Амос.

— Обычный шум Юпитера. Треск, щелчки, какофония.

— Уверен ли ты, что с тобой говорил именно ангел Божий? — спросил отец Бенедикт, щурясь.

— Я прочитал молитвы, ну и всё остальное, как положено в таких случаях, — сказал я и перекрестился. — Голос не пропал, и серафим не возражал.

Бенедикт, кажется, был полностью удовлетворён.

— Но отвечал он только на то, что ты произносил вслух? — уточнил Хью.

— О да, — подтвердил я. — Я несколько раз отвечал ему мысленно, но он не реагировал. Приходилось говорить вслух. На всякий случай я вёл радиотрансляцию на обычной волне.

Хью удовлетворённо кивнул. Видимо, наши священники знают куда больше, чем кажется. К примеру, что ангелы не читают мысли.

Батюшка Павел улыбался, смотрел на меня добрыми глазами, но ничего не говорил.

— А когда серафим велел тебе улетать и начал опускаться в атмосферу — ты сразу его послушался? — спросил Исраэль.

— Ну конечно, это же воля серафима! — я широко открыл глаза. — Конечно, я был готов проводить серафима до конца! Но он окатил меня благодатью, сказал, что я исцелён и защищён. Поблагодарил за службу, велел возвращаться… как я мог ослушаться?

Начальство переглядывалось, кивало, негромко переговаривалось. Как ни удивительно всё выглядело, но явных дыр в истории не было.

Прилетели-постреляли-погибли. А я получил благословение и вернулся.

Ну чего им ещё надо, а?

— Как ты думаешь, Святослав, почему серафим приказал тебе непременно пересесть в другой истребитель? — спросил Ван Джи.

Понятно. Это их и тревожит.

— Наверное, чтобы не сохранилось никаких записей, — ответил я. — Может быть серафиму было неприятно, что на видео он выглядел беспомощным и погибающим?

— И? — продолжил Ван Джи.

— Мне очень жаль, что записей не сохранилось. Но такова была его воля. «Пчела», которую привёл Джей, взяла мою «Пчелу» под управление и…

Все напряженно ждали.

— Я задал случайный курс в пространство в сторону Юпитеру. Думаю, «пчелы» уже упали. Или упадут.

— Жаль, — вздохнул Ван Джи. — Как жаль.

Амос кивнул.

— Такова воля Господа, явно выраженная в велении серафима! — торжественно сказал Бенедикт. — Не стоит винить юношу, пережившего чудо!

— Никто его не винит, — сказал Хуэй Фэн строго. — Но мы стали свидетелями чудесного и пытаемся его постичь.

Китайский командующий с неприличным именем посмотрел на меня.

— Твоя команда подтверждает сказанное, Джей рассказал, как ты в сиянии ореола без страха и травм преодолел пустоту и перешёл в его корабль. У нас нет оснований сомневаться, Святослав. Можешь ли ты ещё что-то сказать, нам всем или кому-то из нас отдельно?

— Больше я ничего и никому сказать не могу, — глядя в глаза командующего ответил я.

Хуэй Фэн на миг прикрыл веки.

— Хорошо. Я считаю, что стоит вернуть тебя в лётную программу. Медицина не против, а психологи?

Инесса Михайловна широко улыбнулась.

— Конечно же! Святи… Святослав в прекрасной форме!

— Вы свободны, старший лейтенант, — сказал Уильямс. — Решение вам сообщат.

Я вытянулся по струнке (головного убора не было, а каблуками в тапочках, даже утяжеленных, не щелкнешь). И развернулся к двери.

Получилось.

Вещей в санчасти у меня не было, возвращаться в палату смысла не имело. Как был, в больничной пижаме и тапочках, я спустился на свой этаж, вошёл в комнату. Сходил в душ — смыть с себя запах лазарета, где провёл двое суток. Взял новенький комплект формы, оделся.

Форма оказалась маловата.

Да, конечно, все пилоты знают поверье, что после благодати быстрее растёшь. Наверное, оно не на ровном месте взялось. Но чтобы вот так, по сантиметру-другому в день! У меня перспективы появились!

— Святослав Морозов.

Я обернулся и встретился взглядом с ангелом.

Внутри будто всё оборвалось. Это был тот самый ангел, что расспрашивал меня о сражении, а во второй визит отправил на задание — двух метров ростом, в светлых одеждах, с тёмно-синими глазами. Мой взгляд опять вначале вместил его целиком, а уж потом начали выплывать какие-то детали.

Словно он был слишком велик для меня.

Словно я окинул взглядом огромную гору, а уж потом начал замечать на ней ледники, ущелья и перевалы.

— Ангел мой, ваше совершенство… — прошептал я.

Меня хлестнуло благодатью так, что я застонал и рухнул на колени. Давило так, что сердце колотилось в груди.

Но разум остался чистым.

— Что случилось на Юпитере, Святослав Морозов? Что произошло с серафимом? Почему ты не умер?

Ангел смотрел на меня, стоящего на коленях у его ног. Рука его лежала на рукояти меча.

— Ангел мой, мы старались… — прошептал я. — Электроника истребителей вышла из строй… мы напоролись на отряд демонических слуг…

— Дальше.

— Мы нашли серафима, он парил в атмосфере. «Оса» атаковала термоядерной торпедой, но та потеряла цель. Мы с Джеем нанесли удар ракетами, но они не повредили серафима. «Пчела» Джея… — на миг я заколебался, не соврать ли, но вовремя удержал себя. Сейчас я не должен был врать! — Простите его, ангел мой, Джей умирал и повёл «пчелу» вниз…

— А ты?

— Я приблизился к серафиму. Я хотел рассмотреть его, прежде чем умру. Но я услышал голос. Серафим спросил, спасу ли я его…

— Его?

— Да, мой ангел.

— Дальше.

— Я сказал, что умираю и не могу никого спасти. Тогда серафим сказал «ты храброе дитя, я исцеляю тебя, возвращайся». И меня коснулась его благодать! Я исцелился, а истребитель окутал ореол.

— И ты улетел?

— Сразу после этого серафим стал падать вниз. Пусть и не так, как следовало, но задание было исполнено. Я не мог ослушаться приказа, ангел мой…

Ангел медленно наклонился и втянул носом воздух. Как по мне — аромат цветов вокруг забивал всё, но ангел всё же принюхался.

— Я чувствую на тебе следы благодати и ореола, — задумчиво произнёс он. — Зачем серафим так поступил…

— Он сказал кое-что ещё. Что если я встречу ангела, то должен рассказать о случившемся. И что он будет ждать помощи там, внизу.

— Ясно, — ангел выпрямился.

Я тоже встал на подрагивающих ногах. Меня прошиб пот.

— Ты достойно выполнил задание и передал послание, — небрежно сказал ангел, глядя над моей головой. Его рука соскользнула с рукояти меча, потом легла мне на плечо. — Не волнуйся ни о чём.

— Вы же спасёте серафима?

Он снова уставился на меня.

— А ты любишь задавать вопросы ангелам, Святослав Морозов… Не беспокойся. Всё хорошо.

Рука исчезла с плеча, да и сам ангел тоже исчез. Мне показалось, что в этот миг крылья за его спиной стали раскрываться, но может просто померещилось.

Честно говоря, мне никогда не было так страшно. Я лёг на кровать, глядя в потолок.

Ангел желал серафиму Эле смерти. Ну ладно, не смерти, но тысяч лет заточения на дне гравитационного колодца Юпитера. Зачем? У них интриги и подсиживания? Ну, если они не настоящие ангелы, то вполне возможно.

И всё-таки как-то странно и даже подло!

В дверях звякнуло, я вздрогнул, но решил, что вряд ли ангел решит вернуться, да ещё позвонит в дверь. Встал и открыл.

Джей.

— С возвращением, — сказал он. — Святые угодники, ну ты и вымахал в больничке!

— Это всё благодать серафима, — ответил я. — Ну и хорошо, а то я чуть не самый мелкий из парней.

— Зайду? — Джей мрачно и обиженно смотрел мне в глаза.

— Конечно, — я посторонился, пытаясь понять, что с ним. Я ведь всё сделал, как объясняла Эля. Заряда благодати на мне должно было хватить, чтобы заблокировать Джею память — для его же безопасности, между прочим.

— Ты в сортире был, что ли? Освежителем воняет… — Джей плюхнулся в кресло, уставился на меня. Я промолчал. — Ребята вечером устраивают тусовку в твою честь,

— Какие ребята?

— Лидеры крыльев, еще несколько из тех, кто авторитетнее. Из простых только ты и я.

Я почесал переносицу. Ну, допустим. Всем хочется со мной пообщаться, тем более в узком кругу. Понимаю. А почему Джей?

— Это я им предложил, — сказал Джей, не отводя от меня взгляда. — Точнее, мы с Сантой. Решили, тебе будет приятно рассказать о своих приключениях.

«Святослав» — сказал Боря. «Я дурак».

«Ты?»

«Я, с тебя-то какой спрос. Ты заблокировал воспоминания Джея. А про Санту я не подумал».

— Ясно, — сказал я. Сел напротив Джея. Развёл руками. — Мне очень неудобно.

— Да уж, — кивнул Джей. — Понимаю.

Повисло неловкое молчание.

— Джей, мы же друзья?

— Надеюсь, — он пожал плечами.

— С удовольствием приду на тусовку. Поболтаем.

Джей встал, поколебался секунду, потом всё же пожал мне руку.

— Я загляну к тебе. Часов в семь.

До вечера я болтался как неприкаянный. Сходил в спортзал, долго качался, покрутился в центрифуге при одном, полутора, а потом и двух «жэ». Поплавал. Почувствовал зверский аппетит, сходил в столовку. Потрепался с пилотами из третьего крыла. Все уже более-менее знали мою историю, но всем было интересно услышать её от меня. Потом я сходил на склад, продемонстрировал свою форму, едва сходившуюся на животе и с короткими рукавами. Вещевик Олесь Пукач всплеснул руками и начал ссылаться на инструкцию, по которой «справная форма» должна прослужить не меньше трех месяцев. Можно подумать, он сам эту форму шил ночами… Я немного с ним поспорил, а потом пообещал выйти и через полчаса вернуться с формой, полностью пришедшей в негодность. Лицо Пукача пошло красными пятнами, и он вынес форму на размер больше. Канадцы — они все такие, прижимистые, кроме негров и арабов, конечно, те хорошие ребята.

В благодарность я назвал Пукача «каптенармусом», от чего тот расцвёл и выдал смену белья и ботинки побольше размером. Как ребёнок, честное слово…

Приведя себя в порядок, я отправился в медблок.

Когда Уильямс сказал, что все наши вернулись, он не врал. Вернулись все, но не все удачно.

У Хелен, как я теперь знал, при атаке падших погибло два старших клона. Тот, что был доращён почти до двенадцати и одиннадцатилетний. Врачи сочли десятилетнюю тушку Хелен условно годной и полёты ей не закрыли.

Нет, наверное, в нормальной ситуации никто не стал бы её отправлять в патруль. Посидела бы на базе пару месяцев, пока тушку ускоренно доводили до кондиции.

Но пришёл ангел и Хелен кинулась выполнять задание.

Там есть какая-то хитрость, связанная с формированием лимбических структур мозга, в первую очередь таламуса. Он окончательно созревает именно к двенадцати годам и перенос сознания проходит нормально. Ну, на год младше — тоже ничего. А вот десять лет — уже бывают сбои.

Тушке Хелен было именно десять.

Я поздоровался с врачами и зашёл в её палату. Хелен сидела на кровати, маленькая и потерянная, не в штатной пижаме, а в весёленькой, с цветочками. Рядом на стуле сидел отец Бенедикт, держа в руках книжку — яркую, детскую. Когда я вошёл, он с выражением читалпо-английски:

— Of course, Pooh would be with him, and it was much more Friendly with two. But suppose Heffalumps were Very Fierce with Pigs and Bears?[1]…

Когда я вошёл, он отложил книгу, посмотрел на Хелен — на мой взгляд, слишком строго. НоХелен сразу кивнула мне и тоненько сказала:

— Oh! Good afternoon, Master Morozof — so lovely to see you! Father Benedict said I simply must say hello properly, and you do look ever so clever today — but you’ll pardon me if I dash back? Only Piglet’s got himself into a frightful spot with the Heffalump, and I promised I’d rescue him by tea-time![2]

Я сглотнул и ответил, на английском, как разговаривала она с отцом Бенедиктом, а не на нашей обычной солянке из русского, китайского, английского и испанского. Вчера, при первой встрече с Хелен, я ситуацию более-менее понял.

— Why, thank you ever so much for your kind greeting, Miss Kerly![3] — я заложил руки за спину ислегка поклонился. — I should be simply awfully sorry to interrupt your capital adventure with Pooh and Piglet — do carry on, and I shall endeavor to keep my Heffalump tales in reserve for when you’re quite recovered[4].

Хелен наградила меня благодарной улыбкой и умоляюще посмотрела на отца Бенедикта. Тот приложил руку к сердцу.

Я вышел, услышав напоследок:

— Reverend, if you please… Is it true Master Morozof has flown ever so high? Almost to the stratosphere, like Captain Hinchliffe in the papers?[5]

Преподобный что-то негромко ответил, Хелен заговорщицким шепотом уточнила:

— I do wonder… has he seen the Moon from up there? Not landed, of course — that’s for Mr. Wells' stories—but perhaps spied craters through a monocular?[6]

Закрыв дверь, я помотал головой.

Не приземляясь, значит? Да мы с тобой выросли на Луне, Хелен!

«Это очень печально, но многое объясняет, не так ли?» — спросил Боря.

«Понимаю, к чему ты клонишь» — согласился я.

«Клоню? Ха-ха!» — возмутился Боря. 'Если у тебя в голове не опилки, как у бедного Винни-Пуха, то ты всё должен прекрасно понимать!

— Нет, — сказал я. — Заткнись!

Идущий навстречу грузный немолодой врач вздрогнул и удивленно посмотрел на меня. Поправил старомодные очки.

— Это я не вам, извините, — сказал я. — Это я своей шизофрении, вы же понимаете… Доктор Слабинский, скажите, есть шанс, что Хелен поправится?

— Я бы не рискнул называть её больной, — он отвёл взгляд.

— Но она воображает себя маленькой девочкой, живущей в Лондоне сто пятьдесят лет назад!

Доктор Слабинский развёл руками.

— Верно. Но в рамках этого… представления… она совершенно здорова.

— То есть наша Хелен погибла? — уточнил я. — Её сознание стёрто и замещено?

Мы уставились друг на друга. Психиатр вымученно улыбнулся.

— Замещено выдуманной личностью, — сказал я. — А настоящее не вернётся? То, что мы есть — это же не тушка, это сознание. Память!

— Не знаю, — помедлив ответил Слабинский. — Возможно, следующий перенос в нормально доращённый клон всё исправит. Память вернётся. Как я понимаю, в клонарне сейчас ускоренно растят её следующие клоны.

У меня почему-то заныли зубы.

— Но ведь она может перенестись только если погибнет, — сказал я. — Как она погибнет? Она же маленькая девочка, не дочитавшая книжку про Винни-Пуха! Она не пилот!

Слабинский развёл руками. А потом вдруг развернулся и торопливо пошёл в обратную сторону.

Я подумал и не стал его преследовать. Он хороший дядька, но у всех нас свои тайны. У меня их тоже всё больше и больше.

Джей зашёл ко мне ровно в семь. Я сидел на кровати, барабаня пальцами по коленкам и думал.

Не про серафима Элю. И не про девочку Хелен.

Я вспоминал свою пятилетнюю тушку, сидящую в луже вытекшей из контейнера жидкости. Тушка сосала палец и смотрела на меня. Молча, но внимательно.

Я пытался понять, что было в его глазах. Младенческая расфокусированная пустота? Или страх и потерянность?

Почему я не попытался с ним… с собой поговорить?

А что бы я сделал, ответь он?

Проклятие!

Кажется, даже Джей увидел, что я весь на нервах и перестал смотреть на меня с обидой. Мы прошли по коридору, к той части, где жили пилоты «ос», они гибнут реже и почти все старше восемнадцати. Им и позволяется больше, да и сами они куда вольнее себя ведут. Из-за одной двери, к примеру, всегда попахивало табаком…

Но мы пошли не в жилые комнаты, а в тупик, где размещались кладовки, рабочие подсобки, комната для стирки и глаженья (по-моему, только девчонки её использовали), вечно пустующая кают-компания второго крыла (мы хоть и спорили за лидерство, но собирались обычно в общей, самой большой).

В кают-компании тусим, что ли?

Но нет, Джей пошёл дальше. В самом торце коридора были две большие двери — зарядные комнаты болванов. Я вдруг вспомнил, что порой замечал, как болваны-уборщики уходят в левую, а вот пользовались ли они правой?

«Да ты наблюдательный», — фыркнул Боря.

Джей с натугой открыл правую дверь, и мы вошли.

Помещение оказалось куда интереснее, чем я бы мог предположить. Во-первых большое — десять на пятнадцать метров примерное. С балконом! Настоящим балконом, выходящим в какое-то странное темное пространство… да это же техническая зона в центре базы! Освещение на балконе было, но какое-то очень слабое, фиолетового цвета. Из открытой двери дул холодный ветер, пахнущий озоном и, конечно же, куревом.

— Эй, закройте, пока пожарные датчики не сработали! — донеслось с балкона.

Я покосился на Джея, быстро закрывающего дверь. На его лице никакого удивления не было. Так он тут уже бывал, значит?

Помещение освещалось очень тускло, работало буквально несколько световых панелей. Одна помаргивала. Не знаю, почему на базе так широко используются древние люминесцентные лампы, а не обычные светодиоды, но факт есть факт.

Тут имелось несколько столов, много стульев, три дивана, два здоровенных холодильника — один со стеклянной дверцей, в нём стояло пиво. На столах, кстати, стояло штук пять пустых бутылок… Ещё было четыре кровати, на одной кто-то дрых, замотавшись в одеяло. Стены раскрашены граффити, налеплены плакаты с рок-группами и полуголыми девицами, пара больших экранов, несколько досок для игры в дартс. В углу стояли в ожидании приказов два болвана: один в старых шортах, другой в юбке и самодельном парике. От этого вид у болванов стал ещё глупее, чем обычно.

Что-то дитячье во мне радостно завопило при виде эдакого великолепия. Даже все горести и печали вынесло из головы.

— Ничего себе… — прошептал я.

— Старшаки неплохо оттягиваются, — согласился Джей.

— Ты тут бывал?

— Мне шестнадцать разок исполнилось, помнишь? Как правило тех, кто младше, сюда не зовут.

— Офигеть… — прошептал я. И вслед за Джеем пошёл к балкону. Лампа над головой замигала совсем уж часто и мерзко. Я не выдержал и сказал: — Блин, что за придурки поставили на базе люминесцентные лампы? Какой-нибудь старый архитектор запроектировал, а потом всем было лень менять?

В дверях на балкон показался Эрих. Насмешливо посмотрел на меня. В уголке рта у него дымилась самокрутка.

— Освещение, старлей, делали ангелы. Вместе со всей базой, канализацией, реакторами. Их спроси, почему у нас это старьё. Ты же, вроде, дружишь с серафимами?

— Думаю, им просто всё равно, — сказал я, подходя к Эриху. — Взяли, что попалось на глаза. Скажи спасибо, что не свечи.

Эрих криво улыбнулся.

— Значит, не отрицаешь?

— Отрицаю, — сказал я. — С серафимом, а не с серафимами.

Эрих прищурился. Потом царственным жестом извлёк изо рта самокрутку и протянул мне.

— Дунешь?

Пожалуй, это был самый дружелюбный жест в мой адрес с его стороны.

— Извини, не курю табак.

— Это не табак, — он усмехнулся.

— Тем более. Без обид.

— Как скажешь, — легко согласился Эрих. — Что ж, в любом случае рад тебя здесь видеть, Святослав Морозов. Добро пожаловать в общество мёртвых пилотов!