Глава 19

Хотел я или нет, но теперь требовалось объясняться. Мы скорректировали курс и шли навстречу Гималии, сближаясь с ней со скоростью почти девяносто километров в секунду. Пасифе и Ананке вращаются (хотя про Ананке стоит говорить «вращалась») в обратном направлении, по ретроградным орбитам. Гималия вращается в прямом, как и Каллисто, и большинство спутников.

Несмотря на чудовищную скорость сближения, лететь нам предстояло сутки. И, разумеется, все ждали объяснений случившемуся.

«Не тяни», — посоветовал Боря. «Лучше будет, если сам скажешь».

Я включил общий канал.

— Ребята, мне надо кое-что вам объяснить.

В эфире послышались щелчки — пилоты подтверждали приём.

— На самом деле там, на Юпитере, у меня был серьезный разговор с серафимом…

— Да все знают, — вставил Джон. — Ты приземлился на серафима и встретил ангела. Девчонку. Вывез её с Юпа.

— Все знают? — чуть помедлив спросил я.

Пилоты зашумели, подтверждая. Я готов был поклясться, что в «обществе мертвых пилотов» присутствовали лишь четверо. Но знали уже все.

Вот тебе и секретность.

— Она сказала мне, что база вонючек на внешних спутниках, — сообщил я.

«Да ты тот ещё врун!» — восхитился Боря. «Валишь всё на серафима!»

— Вот я и решил, что мы нанесём удар, — упрямо продолжил я. — Только мне показалось, что база на Гималии. Может я ошибся. А может их две.

— А начальство не знает? — спросила Катя.

— Они бы не рискнули разрешить такое, — уклонился я от прямого ответа.

— И что теперь? — поинтересовался Сашка.

— Я не могу приказывать. Мы разнесли одну базу, и я считаю, это правильно. Вонючки вместе с падшими нас атаковали. Сколько ребят погибло! А сколько морпехов и клонарей! Но, наверное, на Гималии расположена ещё одна база. Я попробую ударить по ней. Кто хочет — продолжаем полёт. Или можете рассчитать маневр и идти напрямую к Каллисто.

Несколько секунд было тихо, потом Катя резко спросила:

— Да что тебя тревожит, Свят?

— Ангелы должны знать о базах вонючек в системе, — сказал я. — Но они нам ничего не сказали. Неизвестно, какая будет реакция.

— Так она всё равно будет, — рассудила Катя. — Мы уже атаковали.

— Согласен, — сказал Сашка.

— Да о чём тут вообще говорить? — возмутился Иван. — Мог бы и сразу предупредить, аккуратней бы шли.

— Он же не знал про Ананке! — напомнил Паоло.

— Тогда продолжаем полёт, — решил Сашка. — Исходим из того, что на Гималии нас тоже ждут. Докладывать на базу будешь?

Честно говоря, я бы не докладывал. Но Валентина и Михаэль уже на Каллисто.

— Доложу, — сказал я. — Тогда отдыхаем, готовимся к сближению с Гималии. Исходим из того, что теперь про нас знают и будут поджидать. Всем отбой на восемнадцать часов, кроме черного-один, прошу вести наблюдение. Паоло и Александр, в приватный канал, посоветуемся.

Минут двадцать мы обсуждали стратегию. Александр, конечно, к роли лидера группы был подготовлен лучше. Мы обсудили несколько схем боя, ни на одной не остановились, едва не поругались и решили сделать паузу. Потом я записал и отправил на Каллисто сообщение. Что бы я ни думал о командовании, в каких подставах их не подозревал, но говорить об этом не собирался.

Ответ пришёл через четверть часа: «Продолжайте полёт, докладывайте об обстановке». Так что я с чистой совестью поел (искин выдал мне порцию овсяного киселя и какао), отстегнулся, раскрыл костюм и раскинулся в кабине поудобнее. Притушил свет.

Истребители мчались в пространстве — тёмные, безмолвные, почти незаметные для взгляда. Двигатели были выключены, вступила в свои права невесомость. В космосе не бывает тишины, всегда работают какие-то агрегаты корабля, но я давно научился не замечать этот шум. Так что мне казалось, будто бы мы плывём в безмолвии, затерянные в бесконечности, никем не видимые и никому не нужные.

Я вдруг подумал, что был бы готов лететь так вечно.

Все вокруг — мои друзья.

Наше крыло я знаю всю жизнь, сколько себя помню. С детского сада, с общих спален, с игровых комнат, классов и спортзалов, с редких прогулок по Луне в смешных ярких детских скафандрах, с симуляторов полёта и боя, с крошечных корабликов-истребителей, на основе которых потом построили боты для щенов. С игр, ссор и примирений, соревнований, экзаменов, первых патрульных вылетов. Потом была станция Марс-Интер, потом марсианская база «Аэлита» и космодром «Большой Сырт»… потом Каллисто. Мы подружились с первым и третьим крылом, мы ругались и влюблялись, умирали и воскресали. У нас были друзья среди взрослых — пилотов и морпехов, врачей и техников. И были те, кого мы недолюбливали, кого за дело, а кого из детской вредности. Вспыхивали романы и романчики между теми, кто старше. Случались скандалы, когда отношения завязывались между пилотами и взрослым персоналом, после чего отгребали по полной все. Мы получали награды, благодарности, выговоры, а порой сидели на гауптвахте и понижались в звании. Два десятка пилотов уже были причислены к лику праведников и блаженных католической и православной церковью, а ещё десяток признали в исламе шахидами. В нашу честь называли детей, теплоходы и даже какие-то рок-группы. На наших банковских счетах цифры давно стали семизначными, но нам некуда было тратить эти деньги. Виктор с третьего крыла как-то купил механические швейцарские часы-турбийон, стоившие чудовищных денег, и стал носить их в вылетах. Но оказалось, что в невесомости часы безбожно врут.

Мы знали друг друга как облупленных. Все шутки и все жалобы. Все достоинства и недостатки. Слабые места и редкие таланты. Каждый из нас, уж если честно, мог бы подначками довести до слёз или опозорить, припомнив старые истории, любого пилота.

Но мы были семьёй.

Никто, кроме обидевшегося за дело Джея, не допытывался у меня, что же всё-таки случилось на Юпитере. Хотя все, уверен, что-то подозревали. И когда я рассказал правду, никто и виду не показал, что узнал её.

Мы — семья.

Мир вращался вокруг нас — мир базы на Каллисто, а нам казалось, что мы в центре всей Вселенной. Мы спорили, что станем делать, когда вернёмся на Землю, но никто не признавался, что боится этого возвращения.

Мы говорили по видеосвязи с матерями и отцами, братьями и сестрами.

И все, наверное, догадывались, что на самом деле никаких родных у нас нет — кроме нас самих.

Я готов оставаться здесь вечно, в крошечной кабине «пчелы», в воздухе, пропахшим моим телом, с летящими за безвоздушной бездной пилотами. Я готов умирать раз за разом, если смогу снова их увидеть.

Но ведь и этого нам не дано!

Наши друзья гибли на тренировках — пока были ещё слишком малы, чтобы пользоваться квантовой запутанностью. Было несколько случайностей, когда она не сработала… лишь теперь я вдруг задумался, а действительно ли случайности были случайны? Налёт падших на базу унёс жизни ребят, которых я прекрасно знал. Бедняжка Хелен сошла с ума, можно сказать, что её тоже больше нет…

Значит, мы всё-таки умрём. Рано или поздно. Так или иначе. Исполняя свой долг. Все до единого.

И ведь неважно, если честно, помогаем ли мы благим ангелам сражаться с падшими ангелами, или суетимся в интересах хитрых притворщиков-пришельцев. Совершенно неважно! Сражаясь, погибая и воскресая, мы покупаем мир для Земли. Позволяем каким-то другим, настоящим мальчишкам и девчонкам расти, учиться, строить планы на будущее.

Какая разница, кто они, ангелы и демоны?

Мы служим людям!

Мы та дань, которую платит Земля.

— Я дурак, да, Боря? — спросил я.

«Почему?»

— Все давно это поняли, — сказал я. — Сашка точно понимает, чую. И Эрих. И Катька. И…

«Многие, наверняка», — ответил Боря. «Но не все, поверь. Дитячество — оно такое… вроде память и не стирает, но ум отшибает».

— Потому нас и откатывают до двенадцати лет? — спросил я. — Позволяли бы мозги, так семилетними бы в бой бросали.

«Ага», — подтвердил Боря. «Есть такая мысль… Слава! Ты бы связался с Анной…»

— Она обиделась, — вздохнул я. — И правильно.

«То, что ты влюбился в серафима, хе-хе», — Боря очень натурально изобразил смех, «это скорее смешно, чем обидно».

— Да уж… — сказал я.

Чего уж стесняться альтера, он знает все мои мысли.

Ужасно несправедливо, что я не знаю его.

«Девчонки такого не любят, да…» — Боря вздохнул. «Но Анна простит. А ты бы с ней поболтал всё же! На предмет твоего возвращения. И седьмой тушки».

Сердце у меня зачастило.

— Я не хочу её впутывать. И это всё только догадки.

«Поговори с ней, Слава» — с напором сказал Боря. «Ты же за меня в ответе! Сам помрёшь, так это твоё дело, а меня с собой утащишь…»

— Ладно, — сказал я, глядя в звёздчатую черноту над фонарём. — Подумаю. Тут аккуратно надо.

«Само собой», — поддержал Боря.

Я потянулся к соску, сделал глоток и поморщился. В воде угадывался горьковато-мятный привкус мелатонина. Искин разумно предположил, что мне надо поспать. Но я не хотел, лучше я подумаю…

Мир вдруг закружился, исчезая.

«Накрывает!» — с восторгом выкрикнул Боря.

И меня накрыло.

Я был в зиме!

Первая, самая главная мысль была именно такая — я в зиме!

Холодный воздух, чистое голубое небо, повсюду снег, вдалеке — какие-то домики с яркими красными крышами, в другой — лес, суровый и мрачный, деревья заснеженные, без листьев. Солнце клонилось к горизонту и словно тонуло в белесой дымке.

В руках у меня были палки с ремешками на конце, на ногах длинные цветные доски. Я стоял на продавленной в снегу колее.

«Дурачина, это лыжи и лыжные палки!» — сказал Боря, явно гордый своими знаниями. «Ты на лыжне!»

Я даже огрызаться не стал. Я смотрел вперёд, видел ещё одного себя и ни черта не понимал!

Передо мной, на таких же лыжах, в черно-синей куртке, теплых штанах и вязаной шапочке стоял… я сам?

Такой же, примерно, каким я должен сейчас быть! Лет двадцати! Молодой, но с небольшими усиками, да и лицо уже совсем не дитячье.

Что это, как это?

— И как прошло? — спросил другой я.

Я воткнул палки в снег. Снял толстые перчатки, достал пачку сигарет.

— Матери наябедничаю, — другой я вроде бы улыбнулся, но явно не одобрял мои действия.

— Курсанту не стоит жаловаться на старшего по званию, — ответил я, поджёг зажигалкой сигарету и закурил.

Я был настолько ошарашен, что даже не обратил внимание на мерзкий вкус.

— А я гражданскому лицу, — молодой я улыбнулся. — Папа, ну ответь?

Вот оно что! Не клон! Это мой сын!

Ну, не мой, конечно. Его…

— Ничего особенного, — сказал я. — Толстой иглой взяли кусочек мышечной ткани. Врачи сказали, что могли бы обойтись и выдранным волоском. Как я понимаю, в случае мёртвых пилотов иногда так и делали — могилы не сохранились, но нашли пряди волос…

— Мёртвых? — парень поморщился.

— Ну да. Величайшие асы всех времён и народов. Начиная от «красного барона» Манфреда Рихтгофена, Эриха Хартмана, Ханса Марселя…

— Немчура. Фашисты!

— Ну что поделать, — сухо сказал другой я, затянулся. — У них было полно хороших лётчиков. Там вместе и наши, и американцы, и японцы…

— Пап!

— Что, Борька?

«Ха!» — сказал Боря. «Ха-ха-ха!»

— Ты его видел? — спросил сын.

— Нет, — сухо ответил я. — Ему сейчас три года. Он на Луне. Учится. Всё хорошо.

— Меня тоже отправил бы и не вспоминал?

Я втоптал окурок в снег. Посмотрел на сына.

— Я тебя не отправлял и это вообще не обсуждалось. Им нужны лучшие пилоты! А ты птенец, курсант! Ещё посмотрим, как…

— А если бы велели?

— Отправил бы, — сказал я. — Если бы потребовалось. Я и сам просился, но нужны те, кого тренируют с самого рождения.

— Даже не знаю, пап, горжусь я тобой или презираю, — внезапно сказал сын.

Моя рука дёрнулась… и повисла в воздухе. Я неловко взмахнул ей, глядя в глаза сына.

Кажется, он ожидал, что я его ударю. Даже хотел этого!

Кажется, тот «земной я» сам не понимал, почему остановил руку. Ну да, это ведь я его остановил.

— Ты ведь понимаешь, что идёт армагеддон? — пробормотал «другой я».

— Никогда не замечал в тебе религиозности!

— Ангелов видел?

— Достаточно, чтобы в Бога не верить, — зло ответил сын.

Развернулся и широким шагом пошёл по лыжне.

— А я верю… — тихо сказал «земной я» и пошёл по лыжне за сыном. — И вспоминаю. Каждый день. Каждый час…

Я открыл глаза и уставился в прозрачный титан фонаря. В шестиугольных сотах слабо отсвечивали огни пульта, угадывалось даже моё отражение — бледное, тощее, жалкое. Тихо урчал кондиционер. Где-то за спиной всхлипывал насос.

«А ему нелегко приходится», — заметил Боря. «Или лучше сказать 'тебе»?

— Ему. Я — не он.

«Да. Но вы похожи».

— У него есть жена, — сказал я. — И, как минимум, сын.

«Может, и внуков полно. Сейчас моему тёзке лет сорок. Забавно, что его зовут Боря! Наверное, тебе нравилось имя?»

— Я тебя назвал Борей, потому что ты зануда, — огрызнулся я.

Посмотрел на часы.

Ого. А я ведь спал. Почти семь часов.

«Мне не нравится, что ты его не ударил, Слава»

«Почему?»

«Потому что семнадцать лет назад летчик Святослав Морозов должен был влепить пощечину нагрубившему сыну. Тот сознательно нарывался, ты же видел?»

«Ну и пусть нарывался. Я с ним согласен».

«Но ты изменил прошлое».

— Чушь! — сказал я. — Это мелочь! Ничего не изменилось!

«Может да, а может и нет. Вдруг мы стали другими, но не замечаем этого? Если нас швыряет в прошлое, то лучше…»

— Ладно, ладно, я понял! — огрызнулся я. — Больше не буду.

Я обхватил губами сосок, выцедил пару глотков кофе.

Мы летим. Все в порядке. Гималия приближается. База молчит, выжидает.

Мне надо поговорить с Анной.

Это совершенно нормально, когда пилоты на патрулировании выходят на связь с друзьями или подругами. Вначале пустая болтовня официально не рекомендовалось (демаскировка, трата энергии и ресурсов аппаратуры, отвлечение от выполнения боевой задачи). Но очень быстро командование поняло, что девяносто девять процентов времени пилоты в своих истребителях спят, читают, смотрят кино и скучают. А связь по направленному лучу не так уж и демаскирует истребитель.

Никаких распоряжений не было, но мы быстро заметили, что общению больше никто не мешает. Может и группа психологов к этому приложила руку — одно дело смотреть за нашим поведением и подслушивать случайные разговоры, а совсем другое — записывать откровенные диалоги.

А уж в пустоте всегда тянет на откровенность.

Я послал запрос и минут пять ждал, откликнется Анна или нет. Всё-таки расстались на нервах.

Может быть, она и не ответила бы. Если бы к тому моменту не поговорила с Валентиной.

Экран засветился. Анна сидела на кровати, в розовой дитячьей пижамке. Точно, у них сейчас ночь. Слабый свет падал сбоку, от лампы на столе. Я вдруг заметил, что одна косичка у неё криво отрезана… а другая нет! Будто она на эмоциях чикнула одну, а потом передумала.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я. — Тебе идёт. Я про косичку.

— Если хочешь спросить про косички, я одну отрезала назло тебе, а потом решила, что ты того не стоишь.

Сигнал между нами шёл секунд тридцать в каждую сторону.

Так что я улыбнулся и помолчал, пока она не выслушала мою реплику и не улыбнулась в ответ.

— Извини, пожалуйста, — сказал я. — Ты же понимаешь, меня благодатью ушибло. И вообще все мужики — сволочи. Даже маленькие.

Анна подождала, потом кивнула.

— Вот про сволочей — совершенно верно. Что за дичь у вас случилась?

— Валентина же рассказала? — спросил я. — Мы напоролись на базу вонючек. Представляешь, они сидели на Ананке. Был короткий бой, но нас не ждали. В общем — мы разнесли там всё в пыль. Прикинь, у них база, очень похожая на нашу, мне так показалось!

Анна выслушала и кивнула.

— Понятно. Легко отделались… А на Гималии никого нет?

— Да откуда же мне знать? — я развёл руками.

— И впрямь — откуда тебе знать… — протянула Анна.

— Мне про внешние спутники сказала серафим.

И да, это была чистая ложь, но раз уж я начал врать…

— Не боишься про это говорить? Ещё обидится, — Анна прищурилась. — Мужики сволочи, а женщины — злопамятные!

— Она не женщина, она ангел, — я вздохнул. — К тому же она сказала: «Святик, если что — вали всё на меня. Всем же понятно, что ты не мог ослушаться серафима!»

А вот это была чистая правда. Именно так она и посоветовала, когда мы ожидали Джея…

— Понятно, — Анна стала перебирать свою единственную косичку, пристально глядя на меня. — Начальство ходит офигевшее… явно думают, отзывать вас или нет…

— Скоро уже поздно будет, не успеем отвернуть. От иерархии никто не прилетал?

— Нет.

— Я по тебе скучаю, — сказал я. — Хочу до тебя дотронуться.

И это тоже было правдой.

Но не всей.

У меня сейчас работала верхняя камера, Анна должна была видеть и меня, и экран со своим изображением.

Так что я медленно провёл рукой по экрану, поглаживая её лицо.

Длинное движение… короткое… длинное… короткое… длинное…

Тире-точка-тире-точка-тире.

«Внимание!»

Древний, как мультяшный пилот Красный Барон, который, оказывается, существовал на самом деле, и звали его Манфред Рихтгофен, сигнал азбуки Морзе.

Вспомнит она или нет нашу дурацкую выдумку: выучить азбуку Морзе как секретный язык?

И соотнесёт ли мои движения с сигналом?

Её пальцы заскользили по косичке. Постукивали по ней. Две точки, два тире, две точки.

Вопрос.

Она поняла!

Вот только я не рискну больше ничего отстукивать-рисовать. Тогда уж точно все поймут.

— Ты не волнуйся, — сказал я. — В конце концов тушка меня ждёт. С ней же всё в порядке?

Анна смотрела на меня через одиннадцать миллионов километров.

— Что с ней сделается, — ответила она. — Только если погибнешь, будешь опять мелкий и противный. А то вымахал… у тебя волосы под мышками, между прочим!

Она захихикала, когда я торопливо застегнул костюм. Но глаза у неё не смеялись.

Анна поняла.

— Будь осторожен, — сказала она строго. — Тебе ещё влетит за то, что сразу правду не доложил. Ты же понимаешь, Славик? Ты устроил боевую вылазку, обманув начальство! Бедный полковник Уильямс! Бедный Хуэй Фэн!

— Победителей не судят! — бодро ответил я. — Дальше Сатурна не сошлют!

Я помолчал ещё мгновение и добавил:

— Очень хочу тебя увидеть. И очень рассчитываю на твоё понимание.

— Подумаю, — сказала Анна. — Может и прощу.

Она слабо улыбнулась.

— Хотя это будет сложно… Пока, Славик. Хорошо, что позвонил.

— До встречи на Каллисто, — сказал я и выключил связь.

Я сделал всё, что мог.

«Согласен, но мы не знаем, хватит ли этого» — заметил Боря.

Альтер у меня вроде как умный. Но это не мешает ему периодически изрекать банальности серьезным тоном.