Глава 17 · Бесконечность пустоты

По сообщению Муза поняла, что Адриан ждёт её в коридоре, что они пойдут вместе, но его не оказалось нигде, а дверь его гримёрки так и не открылась даже после многократного стука. Это сразу задало тон наступающему вечеру: Муза в расстроенных чувствах спустилась в столовую и отперла дверь кухни ключом, как Адриан и просил.

Кухня оказалась совершенно обычной — посуда блестела, всё было разложено по местам, чисто, пахло средством для уборки и чем-то сладким, а тишина стояла настолько оглушительная, что казалось во всём театре, да и на всей планете, нет ни единой живой души. Муза прошла мимо стеллажей с аккуратно сложенными белыми тарелками, мимо начищенных до зеркального блеска кастрюль и сковородок, мимо остывшей плиты с чёрной варочной панелью и заглянула в приоткрытую дверь подсобки. Подсобка — метр на метр — была сплошь завешана разными халатами, фартуками и аккуратными поварскими беретами, под вешалками стояли пары сменной обуви.

— Адриан? — Муза и сама не знала, зачем позвала его: было совершенно очевидно, что здесь никого нет. Она даже на всякий случай прошлась рукой по халатам, чтобы понять, нет ли здесь какого-то магического входа, однако и тут не нашла ничего. — Ничего не понимаю, — проворчала Муза и хотела было вернуться в кухню, когда вдруг заметила под самой дальней парой сменной обуви чёрный уголок. Она протиснулась под вешалкой и присела, чтобы тут же извлечь на свет такую же листовку, как те, что привели её в Театр Эмоций: Эль в лучах софитов улыбалась ей, завораживая и удерживая внимание, обработанная краской бумага приятно касалась кожи, поэтому звук шагов, прозвучавших мгновение спустя, остался для Музы незамеченным. Она услышала их слишком поздно.

— Адриан! — Муза резко встала и, обернувшись, наткнулась прямо на него.

— Муза, — Адриан коснулся рукой своей полумаски, — посмотри мне в глаза.

Это не было просьбой — его слова прозвучали как приказ. Хлёсткий, точный, безапелляционный приказ. И Муза посмотрела. Сердце пропустило удар, тревога, которая возникала в присутствии Адриана, внезапно обратилась панической атакой, Муза открыла рот, но не смогла произнести ни звука, потому что Адриан снял маску. Яркая вспышка света, и всё погрузилось во тьму.

Муза сразу узнала её. Эту камерную сцену, ту самую, на которой в конце лета познакомилась с Константином Сергеевичем, где говорила с ним. В голове стоял туман, пульс бился в висках, глаза слепил свет рампы, за которым прослеживался живой и полный зрительный зал.

«Как я сюда попала?» — подумала Муза, но мысль ускользнула от неё, не успев оформиться до конца. Вместо этого в голову навязчиво пробилось воспоминание о Малефисенте, о том, что почти ничего делать не нужно, лишь подойти к колыбели и произнести заклинание. Какое? Муза сфокусировала взгляд на трёх феях рядом с колыбелью у края сцены, ощутила тяжесть тёмного длинного платья, прохладу пола под голыми ногами и лёгкость распущенных волос вкупе со стягивающим гримом на лице. Ах, кое-что ещё. Полная концентрация и сдерживание. Никакой правды, никакой правильной актёрской игры — магия внутри в плотной сфере, не выпускать, смотреть, чтобы ни просочилось ничего, изображать эмоции. Первый шаг дался с трудом, тело не слушалось, отголоски неясной тревоги взывали к сознанию, но не достигали его. Эмоций было слишком много, они рвались на свободу, но так нельзя. Нельзя. Нужно сдерживаться. Только вот как? Как? Шаг второй, затем третий, и вот колыбель — внутри маленький пустой свёрток, но надо изобразить, что не пустой. Именно изобразить. Да. Так надо.

В портере произошло какое-то движение, но, может быть, Музе показалось: слишком яркий свет, слишком мучительно тянется время. В таком состоянии неудивительно. Феи переместились ей за спину и, кажется, встали полукругом. Зачем? Хотя какая разница? Она ведь совсем не знает спектакля, может, так надо. Да, так надо.

— Сейчас, — прозвучал чей-то голос, и колыбель вспыхнула, обращаясь огненной сферой размером с футбольный мяч.

Муза не успела ни испугаться, ни сделать шаг назад, как сфера запульсировала, приковывая к себе взгляд, будто гипнотическая спираль, затягивая, увлекая за собой. Музе показалось, она падает в глубокую воронку, в которой нет, никогда не было и никогда не будет никакого дна. Воздух вышел из лёгких, ощущение полёта настигло её чуть позже, тело развернулось само. Муза едва осознавала, что всё ещё стоит на сцене, спиной к залу, а перед ней Эль, Адриан, подружки-неразлучницы, повара из столовой и ещё несколько человек, которых она видела впервые. Все они были покрыты чёрной сажей, кроме Эль, которая пылала, по-настоящему пылала рыжим огнём. Каждый из них протягивал руки вперёд, удерживая едва заметные нити магии, которые тянулись прямо к сердцу Музы — магия уходила сквозь них, уходила и перетекала к Эль. Муза тянулась к своей магии, к эмоциям и чувствам, ловила их, но не могла удержать.

— Что происходит? — слова Музы потонули в вязкой непробиваемой тишине, и не было никакой уверенности, что она на самом деле произнесла их, а не представила это.

Мгновения тянулись веками, принося с собой тягучее ощущение слабости, затем апатии и бесчувствия. Это было похоже на пытку, на медленную и мучительную душевную муку: если бы Муза могла в этот момент мыслить здраво, она бы наверняка сравнила это чувство с поцелуем Дементора, — но всё было гораздо хуже. Гораздо.

В глазах стало темнеть, тело больше не слушалось её, Муза едва понимала, как всё ещё может стоять, почему её колени не подогнулись, почему сознание до сих пор держит её в этом мире. Она закрыла глаза, пытаясь ухватить последние эмоции, любые, хотя бы страх, панику или что угодно. Но внутри была пустота, совершенная пустота. Яркая вспышка, озарившая её веки, показалась ей видением, мимолётным проблеском света, а может быть, последним лучом надежды. Однако вспышка сверкнула снова, а потом ещё и ещё. Затаивший дыхание зал внезапно отмер, люди засуетились, заговорили, кто-то закричал, гул голосов и топот ног разнёсся в воздухе, перекрывая другие звуки, на сцене произошла серия магических вспышек.

— Муза, — чьи-то руки коснулись её, и Муза, с трудом понимая, кого слышит, наконец, почувствовала, что ноги больше не держат её.

— Ксандр, — произнесла она одними губами, заваливаясь на бок.

Он подхватил её на руки, что-то выкрикнул в сторону, обратившись к Огюстусу, что-то про кабинет, затем коснулся губами лба Музы, и всё погрузилось во тьму.

Адриан снял маску, и Муза вскрикнула — его кожа не была чёрной как у других, она потрескалась и горела изнутри, будто Адриан наполовину был каменной статуей, заполненной раскалённой лавой. Муза отшатнулась, хватая ртом воздух, неспособная по-настоящему закричать от ужаса…

Муза вздрогнула. Белый дневной свет проникал сквозь веки серебристым туманом, по плечам и рукам бегали мурашки от касаний ледяного воздуха, но это не приносило ничего. Никаких эмоций, никаких чувств. Муза словно находилась в вакууме, а всё, что происходило вокруг, было не с ней, не сейчас.

— Закрой окно, — услышала она голос Огюстуса. Его тень легла на её лицо, после характерных звуков закрытия створки окна стало теплее.

— Она точно как Грей, — ответил ему Ксандр, — он тоже после такого остался в нормальном виде.

— Нет, — вмешалась Мира, которая, оказывается, тоже стояла где-то рядом. — У него иначе. Я не смогу объяснить, но если бы здесь был он… — она тяжело вздохнула. — Ты же видишь, Алекс, она потеряла магию эмоций и эмоции вообще. Это не так как у всех, и у Грея тоже было иначе. Совсем иначе.

— Да, но она лечила всех, как он, — возразил Ксандр.

— Мы ничего об этом не знаем, — прервал Огюстус и положил руку Музе на плечо, чтобы в следующий момент приподнять её и укрыть чем-то мягким и тёплым. — Адриан потерял все эмоции, — неожиданно признался он, — но внешне пострадал как и все. Нам очень мало известно, нельзя принимать решение, не разобравшись. Больше нельзя. Да, Мира, если б мы могли у него спросить, но мы не можем, потому что никто не знает, где он… — Огюстус шумно втянул носом воздух. — Чёрт побери! Я бы отдал, что угодно, чтобы найти это чёртово зеркало.

— И я… — неуверенно произнесла Мира. — И я.

Муза глубоко вздохнула и осторожно открыла глаза. Свет раздражал, но на деле оказался не таким уж и ярким, а стоило отвернуться от окна, и вовсе можно было нормально увидеть окружение. Она сидела в кресле, укутанная в ворсистый коричневый плед, в кабинете Огюстуса, сам Огюстус стоял рядом, Ксандр сидел у стола, а Мира мялась у книжного шкафа.

— Ксандр… — голос подвёл Музу, и оставшаяся часть фразы прозвучала еле слышным шёпотом. Повторять она не стала и не испытала по этому поводу ни неловкости, ни вины, ни каких-либо других чувств, да и в целом не могла больше ни чувствовать, ни выражать эмоций. И ей было совершенно всё равно.

— Муза, как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросил Огюстус.

— Ксандр и Мира вам только что всё объяснили, — равнодушно ответила она, справившись с хрипотом, и с трудом выпрямилась, села ровнее. Мир перед глазами стал чётче.

Огюстус сглотнул и пошёл в сторону окна, но у стола передумал, и сел на своё обычное место, сложил руки домиком, взял ручку, а потом, в сердцах отбросив её, высказался.

— Как ты могла не сказать мне? Зачем пошла туда одна? Я же предупреждал!

Муза пожала плечами.

— Вы бы их спугнули, — спокойно ответила она.

— Лучше было спугнуть их, чем опоздать, но я опоздал, Муза! Я опоздал!

— Мы… — поправил его Ксандр, — мы опоздали.

— Печать, связывающая тебя с театром, разорвана, — продолжил Огюстус, не слушая его, — тебе придётся уйти, но я не хочу, не собираюсь тебя отпускать. Чем ты думала? Других вылечить могла ты, но кто, кто теперь вылечит тебя? Кто?

— Бувари, слушай… — начала было Мира.

— Помолчите! — оборвал её Огюстус. — Оба!

— Никто. Я готова была взять на себя ответственность, и я её возьму, — Муза говорила, не испытывая ничего по поводу своих слов, она не могла ни ужаснуться, ни даже испугаться своего равнодушия. Ей просто хотелось вернуться к себе, выспаться, а потом уйти, куда глаза глядят. — Я ошиблась, но цена моей ошибки спасение других в будущем. Вы же поймали их… Адриана, Эль. — Муза понимала, что должна ненавидеть этих двоих, умирать от боли предательства, но она забыла, что такое ненависть, что такое душевная боль и что такое быть преданной кем-то.

— Эль и Адриан исчезли, — с горечью сказал Огюстус, — остальных мы допросили. Мы и правда отделались малыми жертвами, теперь не придётся привлекать огненных магов, только даже эта малая жертва слишком велика. Слишком.

— Расскажете мне? — попросила Муза. — Что они сделали?

— Да какая разница, — отмахнулся Огюстус.

— Нет, я тоже хочу послушать, — отозвалась Мира.

— Ну, хорошо, — Огюстус откинулся на спинку своего офисного кресла и сцепил руки на коленях. — Эль… я… — ему тяжело было говорить, и он поморщился, чтобы справиться с эмоциями. — Эль организовала это. Она начала с Адриана и Мари, потом привлекла остальных, намеренно спровоцировала выброс их магии, но вывернула всё так, будто спасает их. Она давала им свою магию на один лунный цикл в обмен на то, чтобы они приводили ей новых магов эмоций, сильных меняющих реальность, из которых можно было вытянуть всё без остатка. Так она удерживала свой собственный баланс и могла делиться избытком с остальными.

— Когда я приходил к тебе, Муза, в те два раза, — продолжил за Огюстуса Ксандр, — я уже что-то почувствовал, но не мог понять, что именно. А было вот что. Эль могла давать им лишь одну какую-то способность, направлять свои силы концентрировано в одну точку. У Адриана была способность убеждать, влюблять в себя… способность бесконечного очарования. Так он уговаривал жертв приходить на спектакли, так он уговорил и тебя.

Муза перевела взгляд на окно, за которым падал белый снег в тусклых тонких лучах, проникающих сквозь перину облаков.

— То есть она привязывала их к себе тем, что давала надежду, а при упоминании таких как Муза, способных их вылечить насовсем, ссылалась на ошибку Грея?

— Да, — сказал Ксандр, — всё так. Страх перед Музой и ежемесячная возможность жить хоть сколько-нибудь как раньше, не давала им выйти из замкнутого круга и даже осознать, что они находятся в нём.

Муза снова посмотрела на Огюстуса.

— А вы, — сказала она, — почему вы об этом не знали? У вас же печать… почему, когда Клара сказала о печатях от Эль, вы не отнеслись к этому серьёзно?

Огюстус встретил её взгляд и склонил голову.

— Я влюбился в Ленор, верил ей… У неё было тяжёлое детство и тяжёлая жизнь до прихода в театр, а после тех трагедий… Я думал, наша связь и наше прошлое сильнее, чем её амбиции.

Муза никак не отреагировала на это, зато у Миры ещё остались вопросы.

— Но, зачем ей это было нужно? — удивилась она. — Я не понимаю, в чём причина? Зачем ей отдавать магию, зачем ей лишать других эмоций, зачем поступать так, как поступила она?

— Об этом знает только Ленор, — тихо ответил Огюстус, — и, возможно, он… Ни у одного из них мы спросить сейчас не можем.

— Может быть, убирала конкуренток… — задумчиво произнёс Ксандр.

— Вполне, — Огюстус развёл руками. — Не знаю.

Мира нервно прикусила губу, привлекая этим внимание Музы.

— Вряд ли. Там были и мужчины.

— Тоже не поспоришь, — согласился Огюстус.

— А расскажите мне ещё про Грея, — попросила Муза. — Станиславский сказал мне, что вы были друзьями.

— А… — Огюстус горько усмехнулся, — да. Грей был гениален, он был гениален в магии и науке, он был одним из тех столпов обратной стороны того времени, который не только удерживал основной мир, но и развивал магию, углублял знания о ней, был лидером и локомотивом магического прогресса. А потом увлёкся этими идеями… — он устало провёл ладонью по лицу. — Меня не было там, к некоторым его исследованиям он не допускал даже меня… я лишь видел последствия, лишь слышал летевшие вслед за ним обрывки новостей.

Мира врезалась в шкаф и уронила книгу.

— Простите…

— Я бы отдал всё, чтобы поговорить с ним, чтобы узнать, до чего он дошёл в своих исследованиях. Быть может… у него было то, что могло нам действительно помочь.

— Он не смог помочь даже себе, — заключил Ксандр. — Какая теперь разница?

— Я всего лишь рассказываю, — Огюстус встал и подошёл к окну, замирая спиной к ним. — Я пытался добраться до лаборатории, но огненные маги спалили всё, а потом эти события… мне пришлось спасаться и спасать остатки меняющих, создать собственный театр, связать нас вместе. После было уже не до Грея, — он достал карманные часы, цепочка сверкнула призрачным бликом дневного света, и снова убрал их. — Знаешь, Муза, — Огюстус обернулся и посмотрел прямо на неё, — ты можешь остаться в театре, я бы хотел, чтобы ты осталась. Мы можем найти способ всё исправить, мы будем очень стараться, да? — он поочерёдно обратил взгляд к Мире и Ксандру, затем вернулся к Музе. — Ты можешь остаться.

Муза хотела улыбнуться, но попросту забыла, как это делать, мышцы не слушались.

— Нет, — сказала она, — спасибо, нет. Я не чувствую, но разумом понимаю, какая это будет жизнь. И если я не уйду, вам будет сложнее объяснить магправительству, почему вы отменили спектакль. Трёх актёров нет, скажете, что несчастный случай, и все будут в расчёте.

— Но как ты будешь жить? Как? — удивился Ксандр.

— За полгода до Театра Эмоций я как-то жила, и сейчас буду так же. Найду работу, сниму квартиру… всё будет хорошо.

Ксандр опустил взгляд.

— Мне больно видеть тебя такой, мне… — он переглянулся с Мирой. — Я оставлю тебе свой телефон, позвони, если что-то понадобится, ладно?

Муза кивнула.

— У меня есть твой телефон, ты же давал.

— Да, но дам ещё другой, на который ты точно сможешь дозвониться. Не рабочий, личный. Сообщением пришлю.

— Хорошо, — Муза посмотрела на Миру, смертельная бледность которой могла поспорить с белизной снега за окном, и попыталась встать.

К удивлению, встать получилось быстрее и легче, чем она предполагала, но Ксандр всё равно поспешил поддержать её под руку.

— Я сама, — она отстранилась и пошла к двери. Огюстус молчал и даже не обернулся, когда она переступила порог и скрылась в коридоре, только шлейф невообразимой утраты и остался. Утраты, которую чувствовали все, кроме Музы. Утраты, которая изменила всё.