Глава 18 · Огонь и крылья. Полгода спустя

Майская гроза сверкнула в окнах, прорисовывая очертания тёмной комнаты: по полу разбросаны вещи, простынь и одеяло на большой кровати скомканы, будто бы кто-то собирался взять их постирать, но так и оставил, не завершив начатое, под окном прямо на полу, завернувшись в плед и обняв подушку, лежала девушка. Худенькая, растрёпанная, её можно было сейчас принять за спящего подростка, но она не была подростком, и она не спала.

Экран смартфона вспыхнул и погас, на мгновение показывая шестьдесят два пропущенных вызова и девятнадцать сообщений, когда по небу с грохотом пронёсся раскат грома, затем ещё один и ещё… Девушка моргнула. В темноте её глаза засветились призрачным светом, ресницы дрогнули — она высвободила руку из-под подушки и с силой долбанула ей по батарее, встроенной в стену под подоконником.

— Что ты чувствуешь, Муза? — безэмоционально спросила она в пустоту и тут же ответила сама себе. — Физическую боль, но она не отзывается, не помогает. Не помогает…

Муза прикрыла глаза. Она ничего не хотела, ни на что не надеялась. Вот уже полгода ранние подъемы, одна и та же дорога на работу в макдональдс, одни и те же задачи, однотипные вечера — весь её мир замкнулся на этом, похожий на день сурка. Но ей было всё равно. Совершенно всё равно. Чувств словно не существовало, эмоции молчали. Не знай она ничего об обратной стороне, не знай, что существует магия за пределами знаний и интересов обычных людей, она бы решила, что у неё глубокая депрессия. Но реальность была куда страшнее и куда более жестокой, чем хотелось думать.

Шёл второй выходной майских праздников — Муза знала, что нужно есть, отдыхать, выходить из дома, и она делала это всё, не получая ничего взамен, словно давно перестала видеть в этом смысл. А может, так оно и было. Два часа назад она собиралась выйти в магазин, чтобы купить себе-что-то на ужин, но так и не вышла. Началась гроза, и Муза, стащив плед с кровати, завернулась в него вместе с подушкой. Ей хотелось верить, что она могла бы не звонить тогда в театр Эмоций, уехать в родной город, и ничего этого не случилось бы — Муза пыталась себя жалеть, хотела бы пожалеть, но не могла. Ни жалость, ни сожаление были ей недоступны.

На улице сверкнуло снова, на этот раз жёлтой вспышкой, не похожей на грозу, и Муза приподнялась, затем встала и выглянула в окно. Может быть, показалось? Она прижалась носом к прохладному стеклу и всмотрелась в тёмную улицу: свет фонарей размывала акварель проливного дождя, да и с третьего этажа было сложно рассмотреть маленький клочок видимой отсюда дороги. Молния раскроила небо, высвечивая соседний дом и мокрый тротуар — и только когда гром снова прокатился по небу, Муза увидела её. Переливаясь позолотой, будто бы сдерживала внутреннее разгорающееся солнце, у стены стояла фигура: она еле держалась на ногах, совершая безуспешные попытки двигаться вдоль стены, но скорее перекатывалась, чем шла.

— Какое мне дело? — пробормотала Муза, скрестила руки на груди и отвернулась от окна, но вскоре повернулась снова. Фигура никуда не делась, только остановилась и стала сползать на асфальт.

Муза хотела снова уйти, но её отчего-то тянуло туда, вниз, только не из жалости или необходимости узнать, что случилось, а из-за магии. Муза была уверена, что тот, кого она видит, это меняющий реальность, и ей не просто нужно, а необходимо быть там сейчас. Рядом.

Пару минут сомнений, и Муза, накинув ветровку, сбежала вниз по ступеням, не дожидаясь лифта. Шум дождя почти оглушил, когда металлическая дверь подъезда с магнитным замком выпустила её на улицу — Муза обошла дом и, оказавшись ровно под своим окном, перешла дорогу. Фигура по-прежнему опиралась на стену, кутаясь в мокрый длинный плащ с капюшоном, и едва удерживала прямое положение. Дождь нещадно лил, вода потоками стекала к ногам. Муза промокла до нитки, но даже не подумала остановится. Магия вела её.

— Извините, — она потянулась к плечу фигуры, которая при ближайшем рассмотрении показалась ей женской, и тут же отшатнулась, едва не свалившись в лужу. Фигура подняла голову. — Эль? — Муза откашлялась, отмечая, что не почувствовала ни удивления, ни страха, лишь привычный рефлекс и реакцию тела. — Элеонора, то есть, — исправилась она.

На неё из-под капюшона действительно смотрела Элеонора, но Муза ещё никогда не видела у неё такого лица. И вообще ничего ужаснее не видела. Сейчас её неспособность испытывать чувства сыграла ей на руку, иначе она непременно бы рухнула в обморок. Вместо эпатажной блондинки ей предстало чудовище: испещрённое огненными венами бледное лицо и пылающие солнечным светом глаза — ни зрачков, ни белков, лишь опалённые ресницы и огонь.

— Эль, — шепотом повторила Муза.

Эль замерла, тяжело дыша, словно пробежала с десяток километров без остановки, и вдруг кинулась на Музу и вцепилась ей в горло. Муза не успела среагировать, а если быть честной, не захотела. Ни испуга, ни желания защититься, только недоумение. С эмоциями она наверняка попыталась бы увернуться, отбиться, до смерти испугалась бы и стала хватать ртом воздух, но без них её разум казался чистым и свободным от всякого давления, поэтому она спокойно подняла руки, схватила Эль за плечи и открыто посмотрела ей в глаза. Эль зашипела, дёрнулась вперёд, сжимая горло Музы чуть крепче, но тут же отпрянула, попятилась и врезалась спиной в стену, а в следующий миг вспыхнула. Вспыхнула, как самый настоящий факел.

Муза прикрыла лицо рукой и слегка отвернулась — жар пламени высушивал одежду и кожу, проливной дождь не справлялся ни с этим жаром, ни с полыхающей стихией явно магического огня. Эль пылала и пылала, а Муза смотрела и смотрела, завороженная этим зрелищем. Она далеко не сразу поняла, что аромат кофе, внезапно разлившийся по улице, исходит от огня, а не из чьей-то квартиры. Дождь вскоре начал стихать, а вместе с ним стихло и пламя — одежда осыпалась чёрными клочьями, а сама Эль живая и почти невредимая рухнула на асфальт. Цвет волос, глаз и кожи у неё пришёл в норму, только вот на её спине, так же как и на стене позади неё, осталось весьма необычное изображение: крылья взлетающего феникса, распахнутые и пылающие, алым шрамом легли на кожу и чёрной золой на кирпичную кладку здания.

Муза не могла оторвать взгляда от этой картины, ноги словно приросли к земле, и она ни на мгновение не задумалась о том, что нужно что-то сделать. Лишь когда со двора послышались звуки пожарных и полицейских сирен, она опомнилась и сделала шаг назад…

— Чёрт! — ей следовало уйти отсюда немедленно, но ведь магия зачем-то привела её сюда, зачем-то показала всё это. Зачем? — Ладно, — Муза сняла ветровку, кое-как натянула её на Эль, попутно пытаясь привести несчастную в чувство, но та не реагировала. С комплекцией Музы, с её изнуряющей бессонницей и нежеланием есть, поднять и что-то меньшее, чем Эль, было затруднительно, и всё же ей пришлось перекинуть её руку через плечо, приложить титанические усилие и скрыться за углом, за мгновение до того, как полиция и пожарные оказались на месте.

— Нужна ты мне больно, — ворчала Муза, затаскивая Эль в лифт.

Дома она кое-как разложила старое кресло и застелила его для себя. Эль, бережно уложенная на кровать, очнулась и стала бредить: она то говорила о театре Эмоций, то шептала что-то бессвязное, то вспоминала магправительство и отца, а иногда звала Огюстуса и какого-то неизвестного Эрика. Всё это было очень интересно, но совершенно Музе не нужно, только вопросы засели у неё в голове и надоедали с завидным постоянством: почему Эль пришла именно сюда? Чего хотела? И почему она, вроде бы обычная меняющая, при таком выбросе силы, осталась цела? Ответов не было. Муза и не думала их искать, она решила, что дождётся, пока Эль придёт в себя, и обо всём её спросит, а если та не станет ей говорить, просто выгонит её, и дело с концом.

Однако Эль не очнулась ни на следующий день, ни через два дня, ни даже через неделю, когда Муза, уставшая, вернулась с работы и рухнула на кресло без сил. Магический сон не отступал, лишь изредка отпускал, не принося ни ясности, ни улучшения, один лишь бред. Так прошла ещё неделя, и Муза стала замечать перемены, только не в Эль, а в собственной жизни: Эль принесла ей ответственность, которой так не хватало, и всё вокруг будто бы стало обретать смысл. Муза впервые за много недель убралась в квартире, сложила вещи и перебрала шкаф — оставалась только книжная полка и стол, заваленный всяким хламом вперемешку с немытыми кружками и остатками печенья. Этот рубеж был взят на следующий день. Уставшая, Муза протёрла пыль со стола и занялась раскладыванием старых учебных тетрадей, когда одна из них, оказавшаяся короче и уже прочих, выскользнула из середины стопки и больно ударила по ноге. Розовая, с твёрдой обложкой — до Музы не сразу дошло, что именно она видит. Дневник, который уходя из театра, она забрала с собой. В те дни Муза не видела в нём никакой пользы, просто хотела оставить что-то на память, но теперь польза была очевидна. Если Эль появилась в её жизни неслучайно, если она сама пришла в театр Эмоций не случайно, если случайности вообще не случайны, то этот дневник поможет ей найти ответы или даст шанс их найти. Не чувства, не эмоции, а самый настоящий рабочий азарт завладел ей. Муза закончила уборку и принялась читать.

Сначала светлый тон дневника лучился детской непосредственностью, потом мнительностью девочки-подростка, а после влюблённой мечтательностью юной барышни. Дневник принадлежал девушке из высшего света, богатой наследнице, которая была влюблена в гениального учёного — родители одобряли этот выбор, её брат тоже, но всё пошло не по плану, когда гениальный учёный едва не уничтожил мир. Меняющих реальность стали преследовать, казнить, отец девушки лишился должности в магправительстве, а их дом отняли на нужды общественности. Меняющие стали изгоями. Лишь Огюстус вместе с единомышленниками пытался бороться и, наконец, добился того, чтобы от меняющих отстали, правда, участь их всё равно была незавидной: им разрешили существовать в обществе, но запретили использовать и исследовать магию на государственном уровне, серьёзно влиять магией на мир или на людей. Развлекать — да, использовать в своих целях — нет. Печать, подобная той, что создавал Огюстус для принятых в труппу актёров, стала залогом контроля. Так огненные маги возвысились, а меняющие навсегда ушли в тень. Судя по отдельным намёкам, Муза поняла, что в других странах с меняющими было ещё хуже, и эта ситуация сильно усложнила их существование во всём мире. Последние записи пропитались отчаянием и тоской, которые Муза, к сожалению, не могла почувствовать, но вполне могла проанализировать.

«Бувари выкупил наш старый дом под театр, чтобы мы с братом могли вернуться», — писала хозяйка дневника, — «он ценил нас, и мы помогали ему, чем могли. Конечно, дома проще, гораздо проще. Мне же нигде не было покоя. Я ничего не знала о НЁМ, не понимала, что с НИМ. Я не верила, ни единому слову не верила, о его смерти, о том, что он в тюрьме, что его казнят. Я знала, знала… и мои чаяния оправдались в тот вечер. В тот страшный вечер, когда он рассказал мне всё», — Муза ожидала, что ей откроется какая-то тайна, но девушка, вероятно, высоко ценила эту информацию и намеренно опустила её в угоду развёрнутого рассказа собственной истории. — «Когда мой Грей пришёл ко мне, я была одна. Я знала, что брат почувствует, мы ведь с ним полуангелы, видим природу вещей, саму их суть, но я так же верила брату и знала, что он никогда не пойдёт против моей воли… За Греем гнались, они хотели убить его, но он рассказал мне кое-что такое о меняющих, что я поняла, он должен жить. Жить любой ценой. Я готова была отдать что угодно, лишь бы он выжил. Огненные маги, сместившие моего отца и главу правительства, были у порога, с ними говорил Бувари, и я решилась на невозможное. Впервые в жизни я создала вещь не из существующего предмета, а из собственной магии — зеркало, способное вместить в себя что угодно, заключить в себя любую силу. Когда я поняла, что отдала не только магию, но и собственную жизнь, всё было решено: мой Грей был заключён в зеркало, а я лежала на кровати и смотрела, как огненные маги пытаются извлечь его оттуда. У них ничего не выходило, и, я точно знала, не выйдет. Я знала это. И знаю сейчас. И спокойно засыпаю, закрываю глаза, потому что я спасла его, спасла…» — дальше стояла жирная клякса и полоса, будто рука с пером, которым писали этот текст, безвольно упала вниз.

Муза несколько раз перечитала этот фрагмент. Ей вспомнился ангелоподобный Ксандр, Мира, видящая суть вещей, и её осенило. Если это не они сами, должно быть они знают, кто это — вряд ли слишком много полуангелов существует на обратной стороне Москвы. Нужно было наведаться в театр, сказать им, что Эль у неё, а заодно и поговорить с ними о дневнике. Что теперь ей было терять? А если они не согласятся, можно обратиться напрямую к Грею. Кем бы он ни был, теперь он не сможет повлиять на неё: ни на её магию, ни на её эмоции. Холодная голова и бесчувственное сердце в этом случае сыграют огромную роль, Муза была уверена. Она не смогла помочь себе, но, может, у неё ещё был шанс помочь другим? Хотя бы Эль. Может быть, её путь был не в том, чтобы помочь кому-то своей магией, а чтобы просто помочь, опираясь лишь на себя саму?

За этими мыслями Муза собралась и вышла из дома, предварительно проверив Эль. Часы показали половину десятого вечера, но это не имело значения, откуда-то Муза знала, что сможет попасть в театр и позже. Лишь бы это имело смысл. Только бы имело смысл.

Но Муза ошиблась. Вероятно, для того, чтобы попасть на обратную сторону, нужно было знать какой-то секрет или быть приглашённой кем-то, а может, обладать достаточным уровнем магии, потому что сколько ни искала Муза парадный вход в театр Эмоций — так его и не нашла. Вроде бы и двор тот же самый, и адрес, а вместо красивых дверей глухая стена и мусорные баки. Пришла мысль, что ещё полгода назад это бы расстроило или даже разозлило её, но теперь получилось лишь безэмоционально усмехнуться, прямо как Адриан. Лицо в серебристой маске на мгновение встало перед внутренним взором как живое, и Муза поморщилась — она ведь всегда знала, всегда, что с Адрианом что-то не так, её тревога говорила ей, её интуиция кричала об этом, это было попросту очевидно, но чувства… Может, и хорошо, что теперь их нет. Холодным разумом гораздо легче и правильнее постигать мир. Муза прислонилось спиной к шершавой кирпичной стене и запрокинула голову, устремив взгляд в звёздное небо, а потом потянулась в карман за телефоном, но, нащупав его, передумала. За последнюю неделю она много раз порывалась позвонить Ксандру, только всё внутри неё настолько противилось этому, что опускались руки. Он ведь тогда не пошёл за ней, Огюстус даже не обернулся, те пропущенные вызовы были от родителей, а театр словно забыл про неё… да и чего она могла ожидать? Огюстус и Ксандр видели в ней надежду, способ выбраться из сложившегося положения, но Муза не оправдала ожиданий и больше не представляла для них ценности.

Отчаянно захотелось покурить. Странное желание для человека, который не только никогда не курил, но ещё и потерял всякую способность чего-то желать. Может, так отражалась на ней близость театра, а Муза была уверена — театр всё ещё здесь, просто она не видит его. Нужно было придумать, как в него попасть, только и всего. Сигареты тут точно бы не помогли.

Время перевалило за полночь, когда Муза, наконец, нашла решение, и достигло двух часов ночи, когда добрела пешком до Второго Магистрального тупика, где в прошлом году впервые встретила Огюстуса. Металлическая дверь в подвал, к счастью, была на месте и снова открыта. Муза спустилась вниз, вспоминая как тащила за собой тяжёлый чемодан по этим ступеням, открыла другую дверь и оказалась в зрительном зале. А вот тут как раз всё изменилось и теперь выглядело совсем не так, как она помнила. Кулисы давно поела моль, разбитые фонари рампы зияли выразительными пустотами, стулья валялись вдоль стен грудой обломков, вместо них всю основную часть партера занимал остов огромной люстры, повсюду блестела паутина, а единственным источником освещения был обвалившийся край крыши. Пыль сыпалась с потолка и искрилась в полосах проникающего сквозь обвал света, лежала на полу толстым ровным слоем. Впрочем, у сцены ещё стояли пара кресел, которые Муза заметила, когда зажгла фонарик на телефоне — ей пришлось обойти люстру, чтобы увидеть картину целиком: в кресле сидел призрак.

Муза не почувствовала страха, но дышать вдруг стало тяжело, а сердце гулко забилось в грудь, хотя сложно было определить, отчего именно это происходит. Призрак был только один: соседнее кресло пустовало и выглядело таким чистым, будто специально ждало, что кто-то зайдёт сюда в такой час. А может, это призрак кого-то ждал. Муза остановилась в двух шагах от кресел и осторожно посветила на призрака, собираясь выяснить, кто он такой, и сразу же узнала его. Хотела поздороваться, но прежде, чем успела что-либо сказать, он заговорил сам.

— Здравствуйте, милая леди.

— Здравствуйте, Константин Сергеевич, — произнесла Муза.

— Присядьте, — попросил Станиславский, указывая полупрозрачной рукой на соседнее кресло.

Муза села, не глядя на него.

— Вы здесь один? — спросила она, чтобы как-то начать разговор.

Он склонил голову и снял призрачное пенсне.

— Вы, наверное, думаете я жуткий врун? — добродушно уточнил он, заставляя Музу всё-таки обернуться и посмотреть на его подрагивающий силуэт. — Сказал, что энергии не хватает, и я бываю в этом театре раз в год, а сегодня сижу здесь как ни в чём ни бывало, да ещё и один.

Муза пожала плечами. Он покивал своим мыслям.

— Я не врал. Сегодня особый случай, и мне пришлось позаимствовать энергию для встречи с вами. Вы мне верите?

Муза снова пожала плечами.

— Правда игры — основа всех ваших теорий. Даже если это игра, отчего же она не должна быть правдой? Зачем мне сомневаться в вас?

Он широко улыбнулся.

— И то верно. Вы хорошо усвоили уроки…

— И всё же не смогла применить их, — Муза положила телефон на подлокотник между ними и сцепила руки на коленях. — Простите меня. Я не прошла испытание, всё это…

— Я знаю, что случилось, и знаю, что с вами происходит. Путь актёра всегда уникален, индивидуален, в нём нет и не может быть подражательств, однозначно работающих методик или общей формулы успеха. Вы знаете, в чём на самом деле секрет актёрского мастерства?

Муза горько усмехнулась.

— В том, что нет никакого секрета…

— А вот и нет, — Станиславского, кажется, забавляло то, как равнодушно она говорит с ним, и ему нравилось обманывать её ожидания. Он протёр пенсне и снова водрузил его на нос. — Секрет актёрского мастерства в пути актёра, а путь актёра — это путь к самому себе, — его призрачная рука легла на плечо Музы. — Только вы делаете Нину вашей Ниной на сцене, только вы сможете сыграть вашу Джульетту, Медею, Татьяну Ларину. Секрет актёрского мастерства в том, чтобы быть собой, чтобы осмелиться показать себя на сцене в предлагаемых обстоятельствах и сделать это достаточно органично, чтобы зритель поверил вам.

Муза выдержала паузу, обдумывая его слова.

— Мне это уже никак не поможет, — сказала она и встала, — спасибо вам.

— Кто знает… — загадочно ответил Станиславский и вдруг исчез, оставляя за собой звучать одну единственную фразу. — Я бы взглянул на вашу пьесу. Почему бы вам её не сыграть?

Муза моргнула, разглядывая опустевшее кресло. Сыграть! Ага! Как же⁈ В зале наступила тишина, свет стал тусклее — именно этот момент телефон и выбрал, чтобы сообщить о разряженной батарее. Звук был такой, что забывшая как испытывать страх Муза, всё равно вздрогнула от неожиданности — казалось, что расколотая уведомлением тишина обрушит стены здания. Но стены устояли, зато не устоял магический барьер театра. Он тут точно был, Муза угадала это без всякой магии. Кто-то услышал звук, услышал Музу, и с тихим шорохом выбрался из-за портьеры с правого края сцены. Муза обернулась и вгляделась в темноту кулис.

— Мира!

Стройный силуэт её давней знакомой проступил во мраке чистым белым светом, и Муза по одной только её позе поняла — Мира всё знает. Всё и даже больше.

— Ты здесь, — сказала Мира и присела на край сцены. — Значит, осталось недолго.

— Что недолго? Я только пришла сказать, что Эль…

— Да, да, я так и поняла. Ты ведь забрала мой дневник, да?

— Твой дневник? — даже неспособная удивляться, Муза всё-таки откопала в себе крупицы удивления, которые тут же без всякой жалости погасило пришедшее воспоминание. Её гримёрка выглядела как буйство розовых рюш, то же самое было и в спальне Миры, где когда-то Муза впервые коснулась Рей и осознала свой дар. — Так это ты… ты была возлюбленной Грея?

— Ох, — Мира спрятала лицо в ладонях, — я любила его, а он… — она потёрла лицо и вскочила на ноги, — это давно не важно, нужно торопиться, скоро придёт Ксандр, и тогда моей решимости может не хватить на то, что я должна сделать.

— Что ты должна сделать? — Муза поднялась на сцену, взяла Миру за руку и вместе с ней прошла сквозь тканевый задник прямо в тёмный коридор, который был ей совершенно незнаком.

— Идём. Нельзя дать Бувари понять, что я встретила тебя, он нам помешает. Он не понимает, что я должна…

— Что ты должна?

— Не здесь, — Мира потащила Музу вперёд, покрепче перехватив её ладонь. Она ощупывала стены, врезалась, спотыкалась и, наконец, бросила это дело. — Нет. Так не пойдёт, — Мира тяжело вздохнула. — Ну хорошо. Сейчас, так сейчас.

Муза почувствовала как Мира отпустила её, отошла на несколько шагов, где, чуть помедлив, щёлкнула пальцами на обеих руках и воскликнула:

— Грей!

В это же самое мгновение по коридору пронёсся порыв ветра, и сотни факелов вспыхнули вдоль стен. Только теперь Муза поняла, почему не узнала этого коридора — он был зеркальным тоннелем, уходящим далеко в стороны. Арлекин появился через несколько минут: такой же, каким помнила его Муза — элегантный, в светлом костюме, тренче и шляпе он шёл к ним сквозь зеркала, постукивая тростью. Лицо его выражало глубокую грусть.

— Это случилось снова? — спросил он у Миры, намеренно избегая смотреть на Музу и словно не замечая её.

— Да. Я почувствовала. Две недели назад.

— А я говорил ей тогда, говорил! Глупая! — Арлекин был зол, но скорее на самого себя и собственную беспомощность, чем на кого-то другого.

— Она бы не послушала тебя, — послышалось из-за спины Музы, и она обернулась, чтобы тут же столкнуться с Ксандром. — А если бы узнала, где ты, сдала бы тебя, как последнюю бродячую собаку, — он поймал Музу за плечи и тепло улыбнулся.

— Я очень рад тебя видеть, Муза. Жаль, что при таких обстоятельствах… — Ксандр подмигнул, — и, кстати, я тебе звонил, — он приложил палец к губам, заметив, что Муза собирается задать вопрос. — Чуть позже.

— Не успела, — выдохнула Мира и подошла к брату, который немедленно заключил её в объятья. Музе пришлось отойти.

— Ты очень, очень плохая сестра, — сказал он, — хотела уйти, не попрощавшись?

— Я…

— Мира, — Ксандр прижал её к себе до хруста костей, — я знаю, что ты собираешься сделать, и не стану мешать тебе. Ангелы и полуангелы созданы не только раскрывать суть вещей и людских сердец, наша сила в великих жертвах, на которые не способны остальные. Я помогу. Ты ведь не подумала, как сделаешь это одна? Музу ты взять не сможешь, потому что тогда всё это будет напрасно, они не смогут поговорить, а больше и некого. Согласись, тебе нужен помощник…

Мира обняла его в ответ, но на последних его словах ахнула и выбралась из объятий.

— Ты поможешь? Ты готов? — она заглянула ему в глаза.

— Нет, не готов, — произнёс он, — но сделаю это, — он сглотнул и неловко убрал волосы пятернёй назад, а потом снова посмотрел на Музу. — Нам нужно уйти, Грей всё объяснит тебе…

— А Грея вы спросили? — наконец, высказался Арлекин, и без того слишком долго молчавший.

Ксандр раздражённо вздохнул.

— Если бы я знал тогда, чем это обернётся, я бы никогда тебя с Мирой не познакомил, и не привёл бы в этот дом…

— Я знаю, — ответил Арлекин, — и именно поэтому я не хочу, чтобы она окончательно уходила.

— Что всё это значит? — перебила Муза. — Может, перестанете говорить загадками и раздавать указания, а объясните, что тут происходит?

— Мы теряем время, — покачал головой Ксандр.

Мира улыбнулась Музе и подошла, чтобы в следующее мгновение крепко обнять, как только что обнимала брата. Музе показалось, она проигнорировала его слова.

— Я была рада знакомству с тобой, Муза… — Мира отстранилась, сделала шаг назад и тихо добавила. — Ксандр, идём!

— Прости. Муза, — сказал тот, и прежде чем Муза смогла опомниться, коснулся руки сестры, и оба они исчезли.

Музе не показалось. Они хотели уйти быстро. И ушли. Не спрашивая разрешения. Не интересуясь ничьими желаниями. Просто сделали, что должны. Только вот что они должны? Что?