Глава 5 · Общество Мертвых Артистов

В свою гримёрку Муза вернулась к шести вечера. На улице было ещё светло, Зеркало посапывало, соревнуясь по громкости с тикающими часами — Муза улыбнулась, вспоминая Арлекина, его элегантный костюм и манеры, прошла в спальню и распахнула окно. Она какое-то время созерцала видимый отсюда клочок августовского неба, подёрнутого белёсой пеленой перистых облаков, потом зажгла везде свет, разгоняя сгущающиеся сумерки, и придирчиво осмотрела комнату.

Времени до ночного визита пуделя оставалось ещё много, нужно было чем-то занять себя, и Муза решила, что уборка ей не помешает, а может, даже в чём-то и поможет. Она откопала веник и совок под ванной, нашла старую деревянную швабру, какую-то щётку, маленький тазик и сильно разбавленные водой средства для посуды, — всё это она собрала, и отправилась в спальню.

Помимо пыли, паутины и всякого хлама под тумбочками и кроватью, Муза обнаружила старые журналы «Театрал», набор цветных карандашей, исписанную тетрадь и потёртые карты Таро. Журналы она безжалостно выбросила, остальное отложила в сторону и принялась тщательно вытирать пыль. Сантиметр за сантиметром, краешек за краешком… за однообразной физической работой мозг стал выдавать совершенно безумные идеи, а после переключился на практичные и полезные мысли. Муза ещё раз прожила события последних суток: выжимая тряпочку после мыльной воды, представила, что это шея Стасика — стало легче; ещё раз разложила по полочкам всё, что узнала о Театре Эмоций; повздыхала над очевидным и невозможным существованием магии; попыталась угадать, кем на самом деле являются все эти люди, а особенно её болтливое Зеркало; и, наконец, пришла к загадке пуделя.

— Эй, Муза! — крикнул Адриан, прерывая её именно на этом моменте.

Она не слышала, как он открыл дверь, и резко дёрнулась, тут же вписавшись плечом в навесную полку, под которой снимала паутину. Адриан заглянул в спальню.

— Ты чего, убираешься что ли? А я тебе поесть захватил, ты сегодня в столовую забыла сходить, — он показал пакеты. — Вот… а я вроде как назначен тебе наставником по освоению в театре, так что напоминаю, что есть всё же надо не забывать.

— Ой, — Муза потёрла ушибленное плечо. Она и раньше, когда была чем-то увлечена или взволнована, забывала поесть, поэтому мысленно отругала себя, — спасибо. Проходи, я сейчас…

Давай, — сказал Адриан и ушёл шуршать пакетами к креслам и столику.

С момента тренинга он казался недовольным, почти обиженным, но Музе было не до этого — она открыла кран в ванной, возвращаясь мыслями к загадке, и принялась мыть руки.

— Ну ты где? Остынет! — крикнул Адриан ровно в тот момент, когда до носа добрался запах куриного супа, котлет и овощей.

— Иду, — Муза наскоро промокнула полотенцем ладони и вышла.

На столе действительно стоял куриный суп, котлеты и пюре в судочках, а рядом две бутылки лимонада. У Музы заурчало в животе. Она села и сразу накинулась на еду, пока Адриан разглядывал её.

— И всё-таки, зачем ты убиралась? — спросил он.

— Так фто не щё елать? — с набитым ртом ответила Муза.

— Что?

Она шумно сглотнула и повторила.

— А что мне ещё делать-то? Решила себя чем-то занять…

— Ну не знаю, — Адриан не спеша открыл свою еду, — могла бы подождать несколько недель, пока научишься основам управления и контроля, а потом убраться магией. Я бы помог, но… — он коснулся маски на лице, — сама знаешь.

— Магией не хочу, — Муза крутанула крышку бутылки, и та с шипением открылась. — Когда руками убираешься, мысли приходят всякие важные, интересные, идеи…

Адриан закатил глаза.

— Женщины! — он тоже открыл лимонад и за один присест выхлебал пол бутылки, а потом вдруг нахмурился. Часть его лица, не скрытая маской, приобрела пепельный оттенок. — А на тренинге что устроила?

— Что? — Муза доела котлеты с пюре и перешла к супу. — Я не знаю, как надо. Никто ничего толком не рассказал, Огюстус занят…

— Ты проживаешь свои эмоции полностью, по-настоящему, отпускаешь их, — с осуждением заметил Адриан, неспешно ковыряя вилкой пюре. — Так ты никогда не сможешь их контролировать.

— Но Огюстус сказал, что сдерживать их равносильно смерти…

— Красивая метафора, я не согласен с ним, — Адриан откусил большой кусок котлеты и долго жевал, прежде чем продолжить. — Хотя, лезть я в это не буду, и обсуждать с тобой тоже. Любые мнения, расходящиеся с мнением Бувари, заранее неправильные. Он требует учиться балансу, я считаю, что нужно эмоции сдерживать. Так проще в случае с нашей магией.

— Я не понимаю, — Муза вспомнила в деталях сегодняшний тренинг, — это ведь идёт против самой сути нашей работы. Смысл актёрского мастерства в том, чтобы подлинно чувствовать. Секрет актёрского мастерства в том…

— Что нет никакого секрета, — скучающе закончил за неё Адриан. — Да, но мы не обычные актёры, а меняющие реальность. Нам нельзя относиться к этому халатно. Ни огненные маги, ни какие другие не в состоянии делать то, что делаем мы… уничтожить мир, перекроить его, как когда-то сделал Грей.

— Как это перекроить? — Муза вспомнила, как Огюстус упоминал Грея, и ей стало интересно узнать подробнее, но Адриан занервничал и встал.

— Слушай, — произнёс он, — мне идти пора, у меня встреча с друзьями и всё такое. Завтра утром зайду за тобой, отнесём судочки в столовку.

— Ладно… — растерялась Муза. Она не нашла что сказать ему на прощание, но, когда он уже открыл дверь, вспомнила. — Адриан, а выходить из театра можно? Там, из вайлдбериса себе что-нибудь заказать, поесть где-то…

— А, да, — он выдохнул с облегчением, будто боялся, что она задаст другой вопрос. — Конечно, можно, если деньги есть. Некоторые наши актёры живут в городе, за пределами театра. Я покажу тебе главный вход, чтобы по подвалам не таскаться. Только завтра, хорошо?

— Ладно… — повторила Муза. Она ещё долго смотрела на закрывшуюся за ним дверь и не понимала, почему чувствует тревогу. Что с ним было не так?

— Не нравится мне этот Адриан, — заявил Арлекин, едва Муза пересекла границу зеркала. — Странный он.

Муза думала о том же, но почему-то, вместо того, чтобы согласиться с ним, ощутила неловкость и отшутилась:

— Ты ревнуешь что ли?

Арлекину удалось сохранить лицо, хотя взгляд выразил одновременно и растерянность, и крайнее смущение.

— А ты сама не чувствуешь?

Муза хитро прищурилась, и Арлекин, наконец, действительно смутился.

— Я не это имел в виду, — пробормотал он, — я только хотел предупредить тебя. И… — он вдруг втянул носом воздух и проговорил на выдохе, — почему ты вообще так себя ведёшь? И одета странно…

Музе стоило большого труда не рассмеяться.

— Как?

— Вот так, — он выразительно развёл руками. — Мужчинам в глаза смотришь, дерзишь, кокетничаешь, и брюки ещё эти…

— В каком смысле? — настороженно уточнила Муза. В голову закрались смутные подозрения. — Арлекин, а как давно в моей гримёрке никто не жил?

— Давно. Я не помню, — он надвинул шляпу на лоб, делая вид, что высматривает полупрозрачного пуделя.

— А хоть какую-нибудь дату ты помнишь? Из последнего?

Арлекин задумался.

— Да. Ноябрь тысяча девятьсот двадцатого, я… — он оборвал себя на полуслове и посмотрел на Музу. — Кто ты такая? Ни один меняющий реальность не мог вернуть мне воспоминания. Я был человеком… когда-то.

— А что было в тысяча девятьсот двадцатом? — заинтересовалась Муза.

Арлекин не ответил. Он как-то поник и закрылся, Музе даже показалось, что он больше не захочет с ней разговаривать, но она не могла этого допустить, поэтому сказала.

— Сейчас две тысячи двадцать пятый, нравы не те. Я вот только не пойму, почему тут у всех имена такие странные? Не русские.

Арлекин сразу повеселел и усмехнулся.

— Так ведь меняющих реальность в России раз, два и обчёлся. Чаще всего мы в Европе рождаемся, в Ирландии, на островах… оттуда и имена с фамилиями такие. Только там труднее, особенно тем, кто стезю актёра выбирает или балет. Эти виды искусства в России больше всего изучили, вот все сюда и едут, тут безопаснее и легче. То есть, — он откашлялся, — ехали. Ты ведь первая за очень долгое время… как ты сказала? Две тысячи…

— Двадцать пятый… — Муза задумалась. — Хочешь сказать, что все в театре родились не позже начала двадцатого века? Даже Адриан?

— Да, — Арлекин говорил так, будто всё это было само собой разумеющимся. — После событий тысяча девятьсот двадцатого меняющих стало слишком мало, и Огюстус организовал театр, который связал наши силы таким образом, чтобы мы жили до тех пор, пока не найдём достойную смену. Он нашёл, поэтому стал стареть.

— Мы? — Муза заметила, что он уже не первый раз причисляет себя к меняющим. — Ты тоже… тоже актёр?

— Меняющие — не актёры, Муза, нам приходится… — он резко смолк, устремив взгляд вдаль, потом сказал. — Да, я был им.

Муза решила не лезть ему в душу, но у неё ещё оставались вопросы, и она не могла их не задать.

— Ты сказал, что меняющие почти все европейцы, но Ксандр, например, не очень похож на европейца… Значит, были и русские?

— Много кого было… — печально заметил Арлекин. — А Ксандр? Это тот, с ангельской внешностью? Так он и на человека не очень похож. Знаешь, Муза, что бывает, когда двое влюблённых очень светлые, когда одно только добро делают и в любви живут? Вокруг них собирается светлая энергия, способная созидать, и так рождаются ангелы… мы так светлых существ обратной стороны называем. И бывает, что в момент концентрации этой силы, у влюблённых появляется ребёнок… такой как Ксандр, а если говорить на чистоту, Александр Левин. Полуангел… Будь он истинным ангелом, помогал бы людям, а теперь вон что… на сцене играет.

— Ты не любишь театр? — удивилась Муза.

— Люблю. Только считаю, что для меняющих это бездарная трата времени. Мы можем спасать жизни, создавать события, а сидим тут, продаём эмоции тем, кто настолько ленив, что не желает приложить усилия, чтобы хоть что-то почувствовать.

— Почему ты так говоришь?

Арлекин отмахнулся и замер.

— Она здесь. Тихо, — он приложил палец к губам и хотел было идти за собакой, но Муза схватила его за локоть.

— Подожди. Я, кажется, поняла… — прошептала она.

— Что? — он многозначительно опустил взгляд на её руку.

— Не надо за ней бегать, — Муза смутилась и отошла. — Её приманить надо, приласкать, тогда, может, она сама нас отведёт?

Арлекин одобрительно кивнул.

— Вполне. Давай попробуем, — он сел на пол в позу лотоса и положил рядом трость. Муза устроилась в шаге от него, обращаясь в слух.

Цокот коготков по полу звучал где-то за поворотом и постепенно удалялся. Сначала собака бежала, думая, что её преследуют, но потом замедлилась и остановилась совсем. Муза затаила дыхание, сердце в тишине отсчитывало секунды и ухнуло вниз, когда коготки пробежали в обратную сторону. Собака выглянула из-за поворота, едва видимая на фоне зеркального коридора, настороженно принюхалась, потом решилась подойти, а через минуту уже яростно виляла хвостом под ладонью Арлекина. Он гладил её по голове и улыбался. Муза тоже хотела, но схватила рукой воздух.

— Ты её чувствуешь? — спросила она.

— Да, — Арлекин отпустил собаку и встал. — Идём, Рой покажет, куда идти.

— Его зовут Рой? — Муза поднялась следом. — Интересное имя…

— Как и всё здесь, — сказал Арлекин. — Это имя ему дал первый хозяин.

Пудель больше не убегал, он вёл Музу и Арлекина тайными тропами, срезал там, где, казалось бы, не видно было пути, открывал двери, которых мгновение назад не существовало, и в конце концов остановился, грациозно подняв правую переднюю лапку перед дрожащей поверхностью зеркальной двери. По ту сторону виднелась тускло освещённая сцена с коричневым фортепиано по центру, столики и стулья вокруг, микрофон, потрёпанная гитара и далёкий мрачный пустой зал. Между всем этим скользили самые настоящие призраки — их белые силуэты просвечивались желтоватыми лучами ламп. У Музы по спине побежали мурашки, ей показалось, что вокруг сгустился туман, а под кожу пробрался могильный холод. Она невольно задрожала.

— Не передумала? — ухмыльнулся Арлекин, заметив её состояние.

Муза глубоко вздохнула.

— Не дождёшься! — она подняла руку раскрытой ладонью к нему. — Давай, на удачу…

Он не понял, чего она хочет, и Муза повторила.

— Давай-давай!

Арлекин осторожно поднял руку и коснулся её ладони своей так, будто боялся обжечься.

— У тебя печать договора, — ответил он на вопросительный взгляд Музы. — Договора с Огюстусом. Я говорил. Ты служишь театру, как и все здесь, а мне… горячо прикасаться.

— Извини, — Муза вспомнила, как пожимая Огюустусу руку, почувствовала жжение. Так вот, что это было, — я не знала.

Арлекин кивнул и указал взглядом на зеркало.

— Тебе надо идти. Это последний шанс до следующего года побывать там… — он отступил на шаг, — и, Муза, не забывай держать в руках эмоции. Призракам ты не навредишь, но мне хотелось бы, чтобы стены театра устояли.

Муза улыбнулась.

— Договорились… — она позволила себе на мгновение прикрыть глаза, собраться с мыслями, и на выдохе прошла сквозь зеркало.

Перед ней оказался очень небольшой зал. Камерная сцена насчитывала всего по четыре-пять шагов в разные стороны от центра, зеркало, из которого Муза вышла, стояло у стены, принесённое кем-то как какой-нибудь реквизит, кулисы были подняты. Муза всмотрелась в скользящие силуэты приведений и с удивлением обнаружила не только актёров, но певцов, композиторов и балерин. Вот у столика устроилась изящная Истомина, рядом с ней Вишневская, что-то увлечённо объясняет ей, поглаживая краешек пустого бокала; у фортепиано Фёдор Шаляпин спорит о чём-то с Рахманиновым… Муза попыталась обратить на себя внимание.

— Извините… э… простите, пожалуйста… — умение говорить оставило её, только вот стараться и не стоило. Никто не ответил и никто не взглянул на неё, даже когда она подошла и очень громко обратилась к какой-то женщине, которую знала в лицо, но никак не могла вспомнить имени. — Может быть, тут тоже есть загадка? — пробормотала Муза и осмотрелась.

Тогда-то она и увидела его. Он стоял на краю сцены в выразительной задумчивой позе и читал монолог. Музе пришлось подойти ближе, чтобы в общем гуле услышать, что именно он говорит.

— … и в смертной схватке с целым морем бед покончить с ними? Умереть. Забыться. И знать, что этим оборвётся цепь сердечных мук и тысячи лишений, присущих телу. Это ли не цель жел… — он прервался и посмотрел прямо на Музу. — Гамлет. Вам нравится?

От неожиданности она отшатнулась и с грохотом уронила пустой стул.

— Вы меня видите? — прохрипела она.

Приведение перед ней казалось чуть плотнее других. Муза знала, кто это, просто не привыкла видеть его таким… молодым. Константину Станиславскому было на вид не больше тридцати, он носил красивые усы по моде девятнадцатого века, из кармана его пиджака свисала цепочка часов, а на носу аккуратно устроилось маленькое пенсне.

— Конечно. А разве вы не ко мне пришли? — удивился он и тут же оговорился. — Впрочем, если вам нужен кто-то другой, поиграйте со светом, найдите нужного вам человека и…

— Нет-нет, я к вам, — заверила Муза. — Я просто думала, что меня видят или все или никто, — у неё внезапно пересохло в горле, а голос задрожал. Ощущение было такое, будто она вернулась в прошлое и оказалось в ныне разрушенном древнем храме, где собрались боги.

— Слишком много энергии приходится тратить, — сообщил Станиславский, пригладив волосы на затылке. — Три ночи здесь, три ночи там. Нам ещё и школу Вагановой нужно навестить, и Гнесинку, и в других городах побывать. Вы не единственные… Каждый появляется и доступен там, где нужен. Истомину вот все видят на встречах в Петербурге, в мастерских великого русского балета, Рахманинова, как известно, в консерваториях ждут, а я… Я всегда нужен здесь и в других театрах, правда, приходить никто не спешит.

— Здесь, наверное, некому, — с сожалением сказала Муза.

Он улыбнулся одними глазами и не ответил. Какое-то время он молча созерцал пустой затемнённый зал, силуэты кресел, очертания балкона, потом взглянул Музе в глаза.

— Давайте пройдёмся. Вы, полагаю, не помолчать сюда пришли?

— Нет, — Музе хотелось спросить его о многом, но как только она начинала формулировать вопрос, слова не складывались, мысли путались.

— А зря. Паузы не менее важны, а может, даже и поболее важны, чем слова и действия… Паузы — великая недооценённая вещь, — он указал рукой в зал, — ну, что ж, прошу вас, — и спустился по двум ступеням в партер. Муза пошла следом.

Здесь, в темноте зала, Станиславский казался почти живым, Музе даже казалось, что она слышит рядом его тихие шаги и может взять его под руку, но она, конечно же, никогда бы не рискнула так сделать ни с живым Станиславским, ни с мёртвым.

— Вы знаете, кто такие «меняющие реальность»? — осторожно начала она.

Станиславский поправил пенсне и улыбнулся в усы.

— Знаю. В те годы, когда я начал изучать принцип работы актёра на сцене, меняющие ещё не были актёрами, да я и сам не знал ничего об обратной стороне. Они пришли ко мне позже. Один из них, страстный поклонник моих идей и убеждений, учёный, а другой прибыл недавно из Франции и помогал ему в чём-то. Тогда-то я и узнал, что они из себя представляют, и что мои наработки близки к технике применения их магии. Мы долго говорили о моей работе, о моих идеях и немного об обратной стороне… больше при жизни я их не видел.

Муза так увлеклась его рассказом, что обстоятельства и суть дела её совершенно перестали беспокоить. Страх перед привидениями, смертью, магией отступал, когда речь шла о важном, нужном и интересном.

— Значит, вы их видели и после?

— После. Да… — он разгладил усы, — один раз они явились ко мне оба. Я страшно испугался, хотя страх на тот момент мне был уже давно неведом. Позже ко мне пришёл только француз. У них что-то случилось, и, надо сказать, даже я почувствовал это — мир дрожал и рушился, умирал и возрождался. Француз попросил ещё раз сформулировать принципы моей работы, но с учётом его магии, так, чтобы на сцене можно было держать баланс. Сказал, что собирается основать театр.

Догадка яркой вспышкой сверкнула в голове Музы.

— Вы разработали принцип баланса для Театра Эмоций? Для Огюстуса и труппы?

— Да, — Станиславский усмехнулся. — Забавно, правда, что до меня никто не додумался полноценно систематизировать эту работу?

— Это большое дело, — восторженно сказала Муза. — Обучение актёров по обе стороны мира держатся на ваших идеях и принципах до сих пор… — он не ответил, и Муза робко уточнила. — Я могу ещё спросить?

— Конечно. До утра ещё есть время, — он свернул между рядами и пошёл в противоположную сторону зала.

— Я новенькая, в театре никто не объясняет нормально, что я должна делать. Они все странные и… — она вздохнула, подбирая слово, — непонятные. Что такое баланс, например? Как не потерять себя на сцене и в магии? Я, если честно, не решаюсь спрашивать…

Станиславский долго молчал, потом хмыкнул, и, наконец, произнёс.

— Лучше один раз почувствовать себя глупым и спросить, чем оставаться глупым всю жизнь. Многие ищут лёгкий путь: пытаются заучить мизансцену[1], жесты, скопировать манеру или запомнить ощущения. Но это так не работает. Актёрскому ремеслу можно научиться, а искусству и быть меняющим реальность — нет. Я лишь могу подсказать направление. Ваш поиск должен быть только вашим, вот почему никто не может сказать вам ничего внятного, — он указал на кресла у прохода между рядами, — присядем?

Они сели на два соседних кресла и устремили взгляд на сцену, где в жёлтом свете скользили полупрозрачные фигуры артистов.

— Но я не понимаю, что искать, — честно призналась Муза, — как сделать так, чтобы искренне сыграть роль, следуя вашим главным принципам, и не потерять себя в магии, в чувствах?

— Через правду, — пожал плечами Станиславский так, будто бы этот ответ был заранее очевиден. — Через правду переживания. Не изображайте эмоции, а проживайте их. Гнев, радость, горе, печаль, восторг, всё это есть в вас, существует в вас с самого детства. Не берите это от роли, добавляйте своё в роль, и тогда вы станете стержнем и центром, удерживающим магию.

Муза прикусила губу, придумывая новый вопрос. Ответ на этот казался исчерпывающем, и ей было, о чём подумать на досуге.

— Вы сказали, что вместе с Огюстусом к вам приходил учёный. Его звали случайно не Грей?

— О, — Станиславский поправил упорно сползающее с носа пенсне, — да, именно так. Он мечтал освободить магию эмоций, дать ей жизнь, возможность решать, но… — он вздохнул, — к сожалению, я не в силах был ему помочь. Отпустить магию эмоций или сами эмоции, значит, потерять в них себя. Я не уверен, что с этим можно что-то сделать.

— А что, — подумала Муза вслух, — если роль потребует от меня того, чего я никогда не испытывала? Что делать, если мне придётся, например, играть женщину старше себя, или богиню, или…

— То же, что делают все люди искусства, — Станиславский коснулся пальцем виска, — использовать воображение. Вы в роли, ваша личность, как я уже и сказал, центр, сохраняющий баланс игры и эмоций для удержания вашей магии. Нельзя терять себя ни в одной роли, даже в самой абсурдной и фантастической. Думайте о роли не «как бы я сыграла», а «как бы я жила, если бы…».

Муза множество раз слышала об этом в школе-студии, но никогда ещё ей не преподносили это в такой формулировке, на неё будто снизошло озарение, полное осознание собственного предназначения. А может, Муза раньше просто пропускала такое мимо ушей, потому что ещё не была готова это понять. Она посмотрела на профиль Станиславского, он мечтательно улыбался постепенно светлеющему квадратику высоко под потолком.

— Зеркала теряют форму… — тихо произнёс он, — вам пора.

Муза встала, Станиславский поднялся следом, и вместе они медленно пошли обратно к сцене.

— Последний вопрос, — Муза с мольбой обратилась к нему. — Я не боюсь сцены, никогда не боялась, но с магией эмоций совсем другое дело. Мне… страшно.

— Бояться — нормально, — сказал Станиславский, помогая ей подняться на сцену. Его полупрозрачная рука не давала никакой опоры, но Муза приняла её из вежливости и уважения, ничего в сущности не ощутив. — Страх — это энергия. Направьте её на себя, на своё состояние в роли, пусть страх будет частью вашего «я», своеобразным клеем, соединяющим эмоции, игры и магию. Зритель приходит к меняющим, чтобы прожить то, что не может прожить в одиночестве из-за блоков, запретов, травм и социально-моральных норм, ваши эмоции передаются зрителю целиком, очищают, восстанавливают, лечат, меняют и дают жизнь. Катарсис в более полном смысле, чем его понимают обычные люди. Искусство всегда просто и всегда сложно. Всегда пугает и всегда привлекает. В каждом из нас есть страх и желание шагнуть в бездну, когда мы стоим на её краю — с искусством так же. В этом его прелесть. — Он подвёл Музу к зеркалу, через которое она вошла, и вежливо поклонился. — Идите, и помните: сцена — не место для демонстрации силы и таланта, это место откровения. Любите не себя в искусстве, а искусство в себе, и вы увидите, как вокруг вас меняется мир.

У Музы на глазах выступили слёзы.

— Спасибо вам, — прошептала она, краем глаза замечая Арлекина.

Рой в этот момент метнулся сквозь зеркало к ногам Станиславского, и тот поднял его на руки.

— Молодец, хороший пёс, — сказал он, поглаживая Роя между ушей.

В серый квадрат маленького окна под потолком пробился первый луч рассвета.

— Прощайте, — произнесла Муза и шагнула за раму.

— Я приду на вашу премьеру, — услышала она долетевшие вслед слова, но, когда обернулась, на сцене за зеркалом уже никого не было, остались лишь столики и одиноко стоящее фортепиано.

[1] Мизансцена — это размещение декораций, предметов и действующих лиц на сценической площадке соответственно разным моментам композиции спектакля.