Глава 9 · Где рождается реквизит

Начались самые настоящие будни: суетливые, шумные, в делах и заботах. Муза на время забыла и о тревоге, и о Зеркале, полностью погрузившись в работу и в тренинги с Ксандром. Огюстус временно оставил её роль, занимался другими актёрами, но на репетициях требовал присутствия всех без исключения, потому у Музы не было ни минутки времени, чтобы вырваться к Адриану, а вечером она так сильно уставала, что просто валилась с ног.

Недели пролетали яркими вспышками, Огюстус никому не давал выдохнуть, не отпускал на выходные, он был заражён идеей «Чайки» и с лёгкостью заражал этим своих актёров. Закончился август, пришёл сентябрь, начался театральный сезон. Теперь по вечерам на сцене шли спектакли, и репетиции «Чайки» поменялись местами с тренингами Ксандра, от чего Музе, конечно, легче не стало. Тренинг после репетиции давался сложнее, они оба были вымотанными и работали хуже, чем раньше. Огюстус заметил это и назначил совместное занятие с ним на октябрь. Время в ожидании пошло ещё медленнее.

К концу сентября Муза поняла, что дальше так продолжаться не может, и решила увидеться с Адрианом, но потерпела неудачу. Семь раз. Она пыталась найти его всю неделю, но ни в комнате, ни в столовой, ни в залах или на сцене Адриана не обнаружилось, номер телефона он никому не оставлял, да и другие способы связи тоже. В труппе никто не знал, где Адриан, а попытка спросить у Эль закончилась неприятными намёками в адрес Музы.

Время утекало сквозь пальцы.

Закончился период читки «Чайки» и начались настоящие репетиции: построение мизансцен, работа на сцене в полном понимании этого слова. Муза и забыла, какая на самом деле бывает нагрузка в театре, и от того не рассчитывала силы, уставала быстрее — изредка, когда ей удавалось остаться одной, она думала о другой стороне театра «Эмоций», о «массовке», о том, чем занимаются они и где репетируют, с ними ли Адриан, или он просто специально избегает её. Сегодня должна была состояться назначенная встреча с Огюстусом и Ксандром, Муза спешила туда, вспоминая прогулку по крышам, тепло пиджака Адриана на плечах и его объятие на танцполе. Пиджак был всё ещё у неё, а Адриана не было. Нигде.

Муза вздохнула и осмотрелась. Ей показалось, что она уже в третий раз прошла один и тот же поворот. Чёртовы коридоры! Она сделала несколько шагов влево, вернулась назад и не узнала места. Как она сюда попала? Телефон, в который она додумалась записать номера Огюстуса и Ксандра, показал пустую шкалу мобильной связи, вокруг стояла тишина, и лишь несколько ламп мигали, тускло освещая чёрный длинный проход между стен.

— Точно нужна карта, — проворчала Муза и вдруг услышала звук.

В первое мгновение она даже подумала, что ей показалось, но потом услышала его снова. Тихий стук, будто кто-то очень маленький забивал микроскопический гвоздь — откуда идёт звук определить было не трудно, и Муза пошла туда. Тук-тук-тук стучал молоточек с перерывом в несколько секунд. Муза нашла место, где он звучал громче всего и застыла в растерянности: перед ней простиралась глухая стена. Муза коснулась её рукой, провела по шершавой поверхности вниз, снова осмотрелась и, вспомнив своё первое появление в театре, закрыла глаза. Как и в тот раз она совершила попытку нащупать ручку двери, но разочарованно выдохнула, не найдя никаких признаков ни двери, ни ручки.

— Ну и ладно, — сказала Муза, открывая глаза, — я вообще-то спешу, — она махнула рукой, не рассчитав расстояние до стены, и задела её. Подсознание подсказало, что сейчас должно быть больно, Муза вздрогнула и тут же осознала, что не только не ударилась, но будто бы коснулась вовсе не стены, а бархатной портьеры. Она снова аккуратно потрогала стену — и снова почувствовала под кожей жёсткую шершавую поверхность, тогда Муза замахнулась и легонько ударила по стене — стена всколыхнулась и раскрыла наложение двух бархатных тканей, будто тут находилась своеобразная закрытая кулиса.

Муза торопилась, Ксандр и Огюстус наверняка уже ждали её, но любопытство пересилило, и она, снова закрыв глаза, шагнула прямо в стену. Стена поддалась, ткань раздвинулась, и в нос Музе ударили запахи краски, свежеспиленного дерева, типографской бумаги и гипса. Что это за место, догадаться было не сложно, и Муза догадалась ещё до того, как смогла осмотреться вокруг.

Бутафорская мастерская. Муза понятия не имела, что в театре «Эмоций» такая есть, но вот она прямо перед ней. Сомнений быть не может.

Огромный зал мало походил на театральные помещения — Муза предположила, что попала в одно из примыкающих к театру зданий, выставленных на продажу. Очень высокие потолки с перекрытиями напоминали торговый центр, сам же зал выглядел как ангар по сбору разных предметов: валялись отполированные доски, горы разноцветной крафтовой бумаги, стояли целые пирамиды банок с краской, на деревянных столах высились скульптуры, лежали букеты сухих и искусственных цветов, ленты из разных тканей вперемешку с нитями разномастных бус. Глаза разбегались от этого многообразия, потому Муза не сразу заметила спортивную сероволосую девушку, которая дорабатывала фигурку гипсового орла — орёл гордо стоял перед ней, распахнув крылья, будто вот-вот собирался взлететь.

— Привет, ты чего? Заблудилась? — весело спросила девушка, обращая на себя внимание.

— Ой, — Муза нервно сглотнула, — извините, я тут… нет, то есть да, услышала стук. Задумалась и потерялась, а куда идти и у кого спросить не знаю.

— Ты по адресу, — девушка присмотрелась к её лицу и восторженно ахнула. — А ты же та новенькая, со странным именем, Ксандр рассказывал… Да?

— Я-Муза, приятно познакомиться, — Муза искренне улыбнулась. — Не подскажешь, как пройти к танцевальным классам?

— Конечно. Я, кстати, Мира, — девушка вытерла руки о фартук и собралась уже было объяснить маршрут, как её перебил тонкий протяжный звук, будто скулил кто-то маленький и напуганный.

Муза вздрогнула, а Мира обернулась, нервно прикусив губу. За высокой картонной панелью с изображением окна, скрытого короткой цветочной шторой, произошло какое-то движение: что-то с мягким стуком упало на пол, кто-то снова заскулил.

— Что у тебя там? — спросила Муза.

Мира качнула головой, разрываясь между какими-то ведомыми ей одной чувствами.

— Я… вообще-то не должна… ты работаешь с Бувари, но… — Мира тяжело вздохнула, приложила палец к губам и поманила Музу за собой. — Всё равно узнаешь, — еле слышно произнесла она.

Муза пошла следом, впервые с последней встречи с Адрианом ощущая тревогу — шаг, ещё шаг, серые потёртые доски прогибались под ногами. Вот и край картонной панели, тень на полу и… Муза вскрикнула, отшатнулась и прижала ладонь ко рту. Перед ней сидели две девушки: худенькие, хрупкие. Одна из них плакала, старательно сдерживая рыдания, и обнимала другую, которую на первый взгляд Муза приняла за ростовую куклу. Другая была покрыта сажей, а кожа и одежда сходили с неё мелкими полупрозрачными лохмотьями, будто она слишком долго была под палящим солнцем.

— Что случилось? — выдавила из себя Муза.

— Это он, из-за него, — всхлипывая, сказала первая. Вторая говорить не могла, она, и правда, сидела безвольной куклой, и только осмысленный взгляд говорил, что в ней есть жизнь.

— Кто? — Муза в растерянности посмотрела на Миру.

Та опустила взгляд.

— Бувари. Это из-за него. Он не хочет учить массовку, не связывается с нашим контролем, бросает на произвол судьбы, а потом мы не можем справляться…

— Они близнецы, — перебила Мира. Она схватила тонкую полоску бумаги, оставшуюся от чего-то, и стала мять её в руках. — Клара и Рей — близнецы. Вчера Клара не справилась, и Рей пришлось принять удар её магии на себя, чтобы спасти и зрителей и спектакль на камерной сцене. Теперь магия театра «Эмоций» больше не работает на Рей, она потеряла всё, и ей придётся уйти. Но они не могут расстаться, они же… — Мира отошла, чтобы бросить измятую бумагу в урну.

Муза смотрела на сестёр, не зная, что сказать, и думала о другом человеке. Об Адриане. Ведь с ним случилось то же самое. Она решилась задать вопрос спустя, как ей показалось, бесконечное число минут.

— А Адриан… он тоже?

— Что? — Мира посмотрела на неё с недоумением.

— Он тоже больше не связан с театром? Он сказал мне, что с ним случилось то же самое.

— Адриан Атри? Ты о нём? — Мира передёрнула плечами. — Адриан пострадал не так сильно, и он… ты же знаешь, что он был одним из «элитных» актёров в театре, в нескольких спектаклях у него были главные роли до того как…

Договаривать было не нужно. И, хотя Мира попыталась это сделать, Муза уже не слушала её. Адриан так говорил с ней о «массовке», так открыто причислял себя к ним, что иначе и подумать было нельзя. А он оказывается играл главные роли.

— Я опаздываю, — оборвала её Муза, — покажешь дорогу?

Мира печально улыбнулась.

— Хорошо, если ты обещаешь зайти ещё.

Муза встретила её взгляд и, помедлив, кивнула.

— Почему бы и нет. Мне интересно, как создаётся реквизит.

Мира проводила Музу до фойе с тремя залами и ушла, оставив за собой ощущение горечи и страшной несправедливости. Музе нужно было подумать, но не сейчас. Она собралась с силами, вздохнула, вытерла вдруг вспотевшие ладони о джинсы и вошла. Огюстус и Ксандр что-то тихо обсуждали, стоя у окна плечом к плечу, и сразу смолки, едва услышали шаги.

— Заблудилась? — сразу догадался Ксандр.

Муза натянуто улыбнулась.

— Как обычно, стоит задуматься, и ты уже плутаешь в лабиринтах. Извините.

Огюстус вскинул подбородок, глядя на Музу сверху вниз. Он что-то почувствовал, но домыслы решил оставить при себе.

— Времени много упущено. Покажите, что у вас там, и я пойду.

Ксандр сразу занял позицию в центре зала, собираясь показать, каких успехов достиг в сдерживании магии Музы, но сама Муза его примеру не последовала. Она бросила сумку на скамейку у зеркал и скрестила руку на груди.

— У меня вопрос, — она в упор посмотрела на Огюстуса.

Он нахмурился.

— Спрашивай.

— Я уже давно заметила, но хочу знать, почему труппа поделена на два лагеря? Только не говорите, что это не моё дело, потому что мы все здесь связаны, и труппа, состав артистов не может быть поделён на чёрных и белых, на слабых и сильных.

Огюстус хмыкнул.

— Ты права. Но на всё есть свои причины. Не я создал это разделение, так уж сложилось, что некоторые артисты не в состоянии держать баланс…

— И поэтому вы не тренируете их? Не даёте даже шанса научиться балансу? — Музу так возмутил его ответ, что она решила уйти из театра немедленно, если он не даст ей значимых аргументов в свою защиту.

Огюстус вздохнул.

— Я не тренирую их, потому что они опасны для других артистов и… — он переглянулся с Ксандром. — Ладно. Ты, наверное, считаешь, что я несправедлив, но я не могу иначе. На обратной стороне мира, а если быть конкретным, прямо здесь, в нашем театре, скрываются члены опасной группировки. Я не могу ни выследить их, ни поймать. Они заманивают молодых актёров, таких как ты, что-то говорят им, что-то внушают, а потом эти самые актёры не слушают меня и теряют контроль прямо на сцене. Никто из них не может вернуться в прежнее состояние, они здесь, потому что связь с театром слишком крепка, Муза. Только самые сильные и самые опасные вспышки уничтожают эту связь.

У Музы перехватило дыхание, голос охрип и сорвался, когда она задала новый вопрос.

— Значит, Адриан…

— Да. И он тоже. Всех их остаётся лишь пожалеть, они не могут играть, больше не могут, Муза. И я не могу рисковать актёрами. В спектаклях задействованы те, кому я безоговорочно доверяю, остальных я тщательно отбираю, смотрю, чтобы не было подозрительных действий, слов, взглядов… Проблема ведь не только в том, что я могу потерять кого-то из главных актёров, хотя это, безусловно, станет трагедией. Проблема в том, что мы можем навредить людям, раскрыть себя… Обратную сторону мира нельзя раскрывать. Пресловутый же Грей своими опытами доказал это, едва не уничтожив всё население обратной стороны. И его сила лишь вполовину была в этом виновата. Обычные люди боятся, не переносят нас, и потому могут быть опасны и для нас и для самих себя.

— Но ведь, — последняя надежда вспыхнула в душе Музы лучом заходящего солнца, — можно найти этих людей, эту группировку, просто спросив пострадавших.

— Я не дурак, — произнёс Огюстус, — я пробовал. Все как один клянутся, что ничего не помнят, не знают никого странного, что всегда и до самого конца соблюдали мои требования, а потом… потом появляются новые жертвы. Ты думаешь, мне легко? Думаешь, мне всё равно? Нет. Муза, я только боюсь за остальных. За Ксандра, — он махнул рукой в его сторону, — за Эль, за тебя… Театр погибнет, если вы все окажетесь в такой ситуации. Я уж молчу о том, что будет, если пострадают люди. Меняющих реальность объявят опасными по праву рождения и станут уничтожать даже свои. Я не могу этого допустить, как и позволить информации выйти за стены театра и попасть в огненным магам.

Муза прикусила губу.

— Простите, я думала… думала…

Огюстус отмахнулся.

— Думать обо мне ты вольна как угодно, только будь осторожна. У тебя особенный дар, Муза: ты нашла общество Мёртвых Артистов, ты встретилась со Станиславским… потеря тебя будет стоить нам целого спектакля, — он тяжело вздохнул и отвернулся. — А может, даже и больше. Показывайте, что там у вас.

Следующие несколько часов Муза и Ксандр показывали ему, чего достигли. Муза выпускала магию эмоций, Ксандр принимал удар на себя, вставал в защиту и успешно трансформировал это во что-то своё. Наиболее удачным их опытом за последнее время оказался цирк, тот, который Ксандр предложил сделать ещё в начале. Высокая детализация проявления магии Музы поражала самое смелое воображение, равно и то, как Ксандр филигранно блокировал её. Несмотря на витавшую в воздухе и физически ощутимую усталость, Огюстус оценил их усилия и разрешил снова присоединиться к общим тренингам, чтобы научить остальных. После Муза и Ксандр, наскоро пообедав, отправились на репетицию — до начала вечернего спектакля Огюстус хотел многое успеть. В столовой и по дороге на сцену Муза всё осматривалась, ловила взгляды попадающихся навстречу людей: каждая тень, появившаяся во мраке коридоров, казалась ей Адрианом, каждый раз сердце замирало от предвкушения встречи и болезненно обрывалось, не найдя её. Когда они с Ксандром дошли, наконец, до места, Огюстус уже вёл активную деятельность на сцене, давал какие-то указания Эль по роли Аркадиной, потом выбежал в центр сцены и поднял руки.

— Смотрите, — сказал он, привлекая общее внимание. — Здесь под углом сорок пять градусов будет помост, в правом углу сцена, за которой установим декорации озера. Манящего озера. Волшебного озера. И звуки повсюду. Эхо. Крики чаек. Взойдёт луна, вот здесь, — он подбежал к заднику и развёл руками над головой, — багровая полная луна. Шорох воды, шелест крыльев, звуки, кузнечики, лёгкий ветер… Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звёзды и те, которых нельзя было видеть глазом… Словом, все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…

И пока он говорил, всё это проступало на сцене. Не порывисто, как та волна у Музы, а медленно, плавно. Появился полупрозрачный помост, сцена и озеро… декорации обратились настоящей водой, взошла луна и покрылась алой дымкой, подул ветер, принося запах тины и мокрой земли, где-то зашуршали птичьи крылья, крикнула чайка, и эхо пронеслось по сцене, откликаясь стрёкотом десятков кузнечиков. У Музы на глазах выступили слёзы. Это было так прекрасно, так невообразимо искренне и трогательно, что она не сразу поняла одну простую истину — именно это придётся сделать ей самой. Это её сцена. Её и Тригорина. Но в большей степени её. Остальные актёры будут лишь страховать, а эффекты, этот эмоциональный всплеск, меняющий реальность, должна создать она сама. Муза уже собралась поговорить об этом с Огюстусом, когда вмешалась Эль.

— Чего ты планируешь этим добиться? Что это такое? Мы же ставим классику?

Огюустус удивлённо приподнял брови.

— Да, так и должна считать Аркадина, твоя героиня. Если это вопрос от тебя лично, Ленор, я не понимаю…

— Я тоже ничего не понимаю и как раз хочу понять, — сказала Эль, отбросив со лба светлый локон. — Что ты пытаешься сделать? Как должны будут чувствовать себя зрители в этот момент?

Огюстус спустился со сцены, развернулся и, раскинув руки на фоне пустого зала, ответил:

— Какая разница? Зритель сам разберётся, что ему чувствовать, мы не можем это контролировать, мы лишь даём эмоцию, которую зритель интерпретирует, как вздумается. Чтобы дать эмоцию, ты должна чувствовать и понимать свою роль, должна держать баланс и быть в роли. Ленор… — он обвёл взглядом сцену, — нет. Нет! Вы все. Побудьте моими зрителями, вот… — Огюстус сделал три шага назад. — От меня не скрыто лишь, что в упорной, жестокой борьбе с дьяволом, началом материальных сил, мне суждено победить, и после того материя и дух сольются в гармонии прекрасной и наступит царство мировой воли. Но это будет лишь, когда мало-помалу, через длинный, длинный ряд тысячелетий, и луна, и светлый Сириус, и Земля обратятся в пыль… А до тех пор ужас, ужас…

Муза мелко задрожала, но не от страха, от волнения, от невероятного воодушевления, нахлынувшего на неё, будто кто-то достал из глубин её души непоколебимую уверенность в собственных силах. Кто-то дал ей знание, что она сможет всё, всё на свете.

— Ну как? — Огюстус посмотрел на Лео. Того трясло хуже Музы, лицо его побледнело, а на лбу выступил пот.

— Жуть, — выдохнул Лео и облизал пересохшие губы.

Эль изобразила коварную ухмылку.

— Да, пугает слегка, и что?

Огюстус кивнул и повернулся к Музе и Ксандру.

— Что у вас?

Ксандр пожал плечами.

— Должно было напугать, но я почувствовал свет или зов, даже в какой-то момент захотелось пойти служить богу.

— Так… — Огюстус не улыбался, но его взгляд торжественно сверкал в приглушённом свете рампы, и Муза уже понимала почему.

— А я почувствовала воодушевление, будто бы всё-всё на свете могу, — сказала она и тут же сделала вывод. — Значит, мы не можем нести ответственность за то, что почувствуют люди, но несём ответственность за саму передачу эмоций, за их правду и искренность.

Огюстус показательно поднял руки и медленно похлопал Музе.

— Верно. И я советую всем об этом помнить.

Эль фыркнула.

— Да, — будто в ответ на это продолжил Огюстус, — «Чайка» сложнее любой пьесы, какую мы когда-либо ставили здесь, но она будет стоить того. Она этого стоит. И результат тоже. А теперь, — он вернулся на сцену, — давайте начнём с момента приезды Нины. Что-там было… я гнала лошадей! Гнала!