Глава 36. Вика

Сначала было темно. Я словно плыла под водой, чувствуя, как в груди медленно появляется тупая боль. Темнота отступала и возвращались чувства.

Я зажмурилась сильнее, надеясь, что всё, от начала и до конца, был сон. Глупый, страшный, затянувшийся. Но боль не отступала. Горло саднило, мышцы ломило, и при каждом вдохе в лёгких будто шевелилось что-то колючее.

Я с трудом открыла глаза. Потолок был незнакомым. Мягкий свет ночника растекался по комнате, не режа глаз. Воздух пах мятой и мной.

Я попыталась пошевелиться. Рука отозвалась болью и странной тяжестью. Я опустила взгляд. На сгибе локтя белый пластырь. Там была капельница?

Моё сердце ёкнуло.

Я резко повернула голову и тут же замерла.

Рядом, на кровати, полусидя, спал Альфа. Его рука всё ещё лежала возле моей, слоно он держал её до последнего. Темные волосы упали на лоб. Он выглядел уставшим.

Я сглотнула, чувствуя, как подступает паника.

Воспоминания вернулись кусками. Вечер. Женя. Радость. Счастье. И чертовы конфеты.

Отцовская коробка.

Моя рука, выхватывающая сладость.

Женин удивленный голос.

Яд…

Яд!

Меня затошнило снова, но не от яда, а от мыслей. Я бы, наверное, никогда не поверила, что отец способен на убийство. Да, даже оружие и деньги, спрятанные в его комнате, не до конца убедили меня в том, что он охотник. Но сейчас… сейчас у меня не было никаких сомнений.

Нет ничего благородного или героического в том, чтобы желать убить беременную женщину. Это не просто отвратительно, аморально и ужасно. Это низко!

Я вцепилась пальцами в одеяло, ощущая, как отвращение к самой себе расползается по коже, как мороз.

Я же… я чуть не принесла этот подарок. Я его не проверила. Я ничего не сделала. Просто… просто надеялась, что ничего плохого не случится. Закрыла глаза. Как трус.

Нужно было взять конфеты и выкинуть их где-то.

Спазм подступил к горлу.

Как теперь смотреть в глаза Жене? Тео? Да кому угодно в этой семье. Они ведь могли умереть. Любой из них.

Они меня ненавидят.

Я прикрыла глаза. Не хватало сил думать. В голове пульсировало: «По моей вине чуть не умерли невинные люди». Разве может быть виноват еще не родившейся малыш хоть в чем-то?.. Будь он трижды оборотнем, демоном, да кем угодно!

Я едва дышала.

Любое движение отзывалось слабостью, но я прекрасно понимала. Я не могу здесь оставаться. Не имею права.

Нельзя лежать в одной постели с тем, чью маму я чуть не погубила. Нельзя цепляться за его тепло, за иллюзию заботы, когда … когда из-за меня могла погибнуть вся его семья.

Я медленно вытянула руку из-под мужской ладони. Он что-то тихо пробормотал и повернулся голову набок. Я затаила дыхание, считая удары сердца, пока не убедилась, что он снова провалился в сон. Тихо, очень осторожно скинула с себя одеяло. Голова тут же закружилась, перед глазами потемнело, я глубоко вдохнула, прикусив нижнюю губу и борясь с подкатывающей тошнотой.

Нужно было уйти. Пока не поздно.

Я села, опираясь на ладони. Всё тело ныло, ломило, от пальцев ног до мышц шеи. На лбу и висках проступили капельки липкого холодного пота.

— Ты куда?

Его голос был хриплым ото сна, и в нём сразу прозвучала тревога. Я вздрогнула, замерла, не решаясь повернуться.

— Вика? — Тео сел, уже полностью проснувшийся. — Ляг. Ты куда собралась?

— Я хочу уйти, — выдохнула я. Голос предательски дрожал.

— Что за чушь? — Он потянулся ко мне, но я резко отпрянула.

— Я чуть не убила их! — вырвалось из меня. — Твою маму… твою еще народившуюся сестру…

Он молчал.

Я хотела уйти, но тело было похоже не желе. Я медленно втягивала воздух, медленно выдыхала, надеясь, что скоро мне хватит сил выйти из спальни и покинуть особняк.

— Идем, я помогу тебе умыться, — предложил Тео.

Его слова заставили посмотреть на него.

— Не нужно, — ответила я.

— Думаю, все же нужно. Тебя сильно тошнило. Почувствуешь себя лучше.

— Я хочу уйти.

— Уйдешь позже, когда приведешь себя в порядок. Тебе нужно принять душ и сменить одежду.

Он говорил спокойно, не замечая моего надрыва. Или, наоборот, именно поэтому и говорил так. Чтобы не дать мне сломаться окончательно.

— Тео, — прошептала я, — ты не должен быть со мной таким…

— Каким? — он поднялся с кровати, и я ощутила, как в комнате сразу стало тесно.

Я опустила глаза. Он подошёл ближе, присел на корточки напротив меня, протянул ладонь.

— Идем.

Он бережно обнял меня за плечи, помог встать и сам поднялся, подхватил под локоть и медленно повёл в сторону ванной. Я шла, еле переставляя ноги. Тело сопротивлялось каждому шагу. И шаги отдавались в голове глухим эхом, каждый вдох сопровождался стоном мышц, а в груди разрасталось чувство какой-то панической уязвимости. Я не сопротивлялась.

Когда мы вошли в ванную, глаза слегка защипало от света. Тео аккуратно закрыл за нами дверь.

Я повернулась к зеркалу… и замерла.

На меня смотрела незнакомая девушка. Лицо бледное. Под глазами серые круги, кожа на лбу влажная, волосы спутались и прилипли к вискам. Но хуже всего была одежда. Мягкая кофта, в которой я пришла, была испачкана. На груди и животе пятна, свидетельство того, как сильно меня тошнило ночью. Пахло от меня отвратительно.

Руки дрогнули, и я попыталась снять кофту, но ткань словно цеплялась за кожу. Пальцы не слушались.

Тео подошёл ближе, он встал за спиной и взялся за низ кофты. Я даже не заметила, как отпустила ткань. Потянул вверх, аккуратно снял ее с меня.

Оборотень не задерживал взгляд, не смущал. Заботился? Словно не раздевал меня, а освобождал от чего-то тяжелого. Потом помог стянуть штаны, оставив меня в нижнем белье. Тело дрожало. От холода, от слабости, от стыда.

Он включил воду, проверил температуру тыльной стороной ладони. Только когда из крана пошёл ровный, мягкий поток, он обернулся ко мне, снова осторожно подхватил под локти и помог сесть в ванну. Тёплая вода охватила ноги, потом бедра, живот.

Тео присел на край ванны, взял мягкую губку, намочил её и, не говоря ни слова, начал аккуратно вытирать с моего лица пот. Спустился к шее, ключице. Легко, бережно. Он умывал меня так, как, наверное, умывают детей после кошмара — стараясь стереть не грязь, а ужас.

Потом отжал губку и мягко провёл ею по моим рукам, по плечам. Я не двигалась. Его пальцы скользили по моей коже, оставляя после себя тепло. В этой тишине между нами не было ничего лишнего. Ни осуждения, ни намёка на неловкость.

Когда он взял полотенце и начал промокать мои мокрые щеки, я зажмурилась.

— Ты читала про нас? — спросил он.

— Читала, — ответила я, прочистив горло перед этим.

— Там была написана правда. Но кое-что твой отец пропустил.

— И что же? — я чувствовала себя ребенком в сравнение с оборотнем. Чувствовалось не только физическое превосходство.

— Мы с легкостью распознаем ложь. Слышим удары сердца и чувствует ее горький привкус.

Волна жара окатила меня. Все мои попытки лгать и недоговаривать он просто игнорировал и не показывал, что понимает, где правда и где нет.

— Это ужасно, — выдохнула я, когда он накинул мне на плечи махровое полотенце.

— Ужасно. Но быстро привыкаешь к тому, что все вокруг лгут. Даже по мелочам. Вроде бы незначительный факт, но собеседнику хочется выглядеть лучше, чем он есть. Виктория, — он помог мне встать на ноги, переставил из ванны на пол, — скажи мне сейчас правду. Именно правду. Мне не нужна сладкая ложь. Я просто хочу знать, что ты говоришь правду. Твой ответ не изменит моего отношения к тебе. К сожалению, — добавил он шепотом.

— Что я должна сказать?

— Ты хотела навредить моей матери?

— Нет, — я активно затрясла головой. — Нет. Конечно, нет!

— А кому-то еще из моей семьи?

— Нет. Только тебе, — выдохнула откровение. — Я считала тебя виновной в гибели моей старшей сестры, — тут же пояснила.

Лицо оборотня оставалось неподвижным, словно высеченным из камня. Ни гнева, ни жалости, ни облегчения — только тишина на дне зрачков. И чем дольше он молчал, тем сильнее внутри меня все сжималось.

Мне казалось, я слышу, как он считает удары моего сердца. Пробует на вкус каждое мое слово.

Он не отводил взгляда.

А я не выдержала.

Меня затопила волна стыда. Такая плотная, что трудно было дышать. Я не просто была виновата перед его семьей — я сейчас стояла перед тем, кого хотела унизить и разрушить. Хотела, чтобы он почувствовал то, что чувствовала я. Потерю и боль.

А он мыл мои руки, укутывал меня в одеяло, держал за плечи, когда я шаталась от слабости.

Я поникла. Опустила взгляд в пол. Ресницы дрогнули. Всё внутри жгло и ломало. Казалось, разваливалась на куски. Не от яда. От правды.

Я не знала, что он подумает. Простит ли. А его прощение почему-то было важно для меня.

Я вздрогнула, когда он заговорил вновь.

— Ты знала про яд?

— Нет.

— Догадывалась?

— Да.

И вновь тишина. За собственным дыханием и сердцебиением я не слышала дыхание Тео. Он еще больше стал похожим на каменное изваяние.

— Тебе нужно снять белье. Нельзя спать в мокром.

Произнёс ровно — и это было страшнее, чем крик. Словно в нем кончились все эмоции. Он не ждал одобрения или разрешения. Просто подошёл ближе, медленно и осторожно.

Я не сопротивлялась.

Когда его пальцы дотронулись до моего плеча, чтобы стянуть с меня лямку лифа, я едва заметно дрогнула. Тео разобрался с застёжкой, освободил от мокрой ткани. Подхватил меня за талию, закутал в мягкий, толстый халат, запахнул его.

Мужские пальцы задержались на поясе — завязал, расправил ткань, убедился, что мне не холодно.

Тео поднял меня на руки. Я прижалась лбом к его груди, не в силах смотреть. Он шёл медленно, словно каждое его движение сопровождалось мысленным отсчётом. Опустил меня на кровать. Укутал, подоткнул одеяло, коснулся мокрых прядей у висков, откинул их. Выключил верхний свет, вернул мягкое освещение ночника. Потянул на себя второе одеяло, лёг рядом.

Я лежала, сжимая пальцы в кулаки под одеялом, боясь расплакаться. Слышала его дыхание. И спустя несколько секунд шепот разрезал тишину:

— Утром мы уйдём. Вдвоём.