Глава 64

Разговаривать за столом или сидя на диване Элор категорически отказывается:

— Ты ещё не оправилась.

Он отводит меня в мягкую постель. Укладывается рядом, снова подсовывает руку мне под голову, чтобы прижать к своей груди. Я уточняю:

— Ты уверен, что нам нужно ложиться так? Тебе неудобно будет вскакивать, если я опять скажу что-нибудь не то.

Замерев, Элор оглядывает моё лицо:

— Я постараюсь быть более сдержанным. А ты не переживай, говори всё, что считаешь нужным.

— Слишком откровенное предложение, — усмехаюсь я, — дипломатичнее надо поощрять болтливость для выяснения сведений.

— Ри, мы не враги, чтобы применять политические и военные хитрости. Я призываю тебя обсуждать всё только потому, что надеюсь так пробудить твою память.

— А если этого не произойдёт?

В паузу нескольких секунд я вижу в глазах Элора и бездну отчаяния, и то, как он волевым усилием это отчаяние подавляет.

— В этом случае, — голос его твёрд, — мы построим отношения заново. Непоправима только смерть, а мы оба живы. И я всё равно тебя люблю.

Элор порывисто меня обнимает, вдавливая в свою грудь. Это не очень удобное положение, но… мне в нём хорошо.

Странно: как меняется восприятие в зависимости от того, кто с тобой, и к чьей груди тебя неудобным образом прижимают.

— Я люблю тебя, — повторяет Элор, прежде чем дать мне немного свободы. Вздыхает. — За это время у тебя появились новые воспоминания? Может быть, вопросы?

— Да, я не понимаю, почему ты не использовал родовой артефакт для поиска избранной. Тебе это должно было помочь избавиться от страсти к мужчине. И позволило бы обнаружить, что я… — внезапно меня осеняет. — На твой отбор я не пришла, чтобы не лишиться возможности продолжить род!

— Ты пришла, — грустно отвечает Элор. — И отбор я провёл именно по озвученной тобой причине. Но артефакт был повреждён, поэтому не смог образовать связь.

— Я пришла? — вырвавшись из объятий, сажусь я. — Мне же надо продолжить род…

Через плечо оглядываюсь на Элора. Как так получилось, что я стала его избранной, я же должна…

Грустно улыбнувшись, Элор просит:

— Не смотри на меня с таким ужасом, мы уже всё обговорили. После первенца от меня ты… сможешь продолжить свой род.

Пусть я многое не помню, но грудь стискивает. Такая договорённость необычна, да просто немыслима! Она противоречит драконьим инстинктам, а эмоциональной связи между мной и Элором ещё нет, чтобы я могла продавить его своими чувствами о возрождения рода. О договорённости он мог и не рассказывать…

И всё же рассказал.

— Я понимаю, как для тебя это важно, — но в голосе Элора не понимание, а обречённость.

Одёргиваю себя: мне сейчас не глупые эмоции анализировать надо, а закреплять договор, чтобы сохранить драконов-менталистов.

— Спасибо за то, что ты такой понимающий, — я возвращаюсь под тёплый бок, целую грудь, плечо, шею — эти лёгкие, почти мимолётные прикосновения пробуждают внутри что-то странное, непонятную дрожь. Мне не подчиняется память, теперь и в теле происходит что-то странное, непонятное.

Уловив ответное движение Элора, я отстраняюсь от его шеи и натягиваю на себя мех:

— Что было дальше?

— Хм, — Элор покашливает. — Как я уже сказал, артефакт не сработал, тебе было плохо, я считал тебя мужчиной и… утешался как мог. Ты сделала вид, что женилась. Драконесса из вассального тебе рода, которую ты использовала для прикрытия, родила малыша. И хотя ты держала их в другом мире, ты очень привязалась к мальчику…

В ожидании моей реакции Элор умолкает, поглядывает искоса.

Будто ждёт, что я вспомню, но что-то внутри этому противится. Почему? Пытаюсь понять, докопаться, но натыкаюсь на что-то колючее и тёмное.

Что-то с этой историей не так, в ней… много боли. Эмоций. У меня не должно быть таких эмоций.

— Его зовут Осдар, — словно издалека звучит голос Элора.

Колючки внутри, целая стена из них — они вдруг оказываются ближе, но я в страхе отступаю, сосредотачиваюсь на комнате, на живописном пейзаже с замком на скале:

— Рассказывай дальше.

— Ты не хочешь узнать, как поживает Осдар?

Значит, тёмное и колючее связано не с его смертью.

— Полагаю, я достаточно хорошо о нём позаботилась, чтобы не требовалась дополнительная помощь, — отвечаю в некоторой растерянности от случившегося.

Надо будет в этом разобраться, но не под пристальным взглядом Элора.

Или спросить у него?

Чуть запрокинув голову, осматриваю подбородок Элора, его губы. Красивый… Мой. Спрашиваю:

— Почему мне тяжело о нём вспоминать?

Кажется, Элор искренне растерян, даже переспрашивает не сразу:

— Почему?.. Может быть потому, что тебе пришлось его оставить в другой семье ради его же безопасности.

— Я бы не стала переживать по такому поводу: в семье ему наверняка лучше. Его мать умерла? Я не смогла её защитить?

— Она жива. Ты исправляла её воспоминания. Очень неприятные. Беременна она оказалась не по своей воле.

Похоже, мне лучше пока не трогать то тёмное и колючее:

— Понятно…

— Что именно?

— Чтобы исправить воспоминание, нужно изучить его очень тщательно, прочувствовать, чтобы не ошибиться. Поэтому я не хочу об этом вспоминать.

— Да, пожалуй, лучше не стоит, — Элор поглаживает меня по плечу и продолжает, уводя меня от неприятной темы. — На несколько лет у нас случилось затишье. Я пытался забыться, отвлечься. Тебе приходилось всё чаще делать мне установки голосом. А потом всё как-то очень быстро стало катиться в Бездну. Мой род оказался на грани уничтожения из-за отсутствия избранных, наши враги активизировались, я был смертельно ранен в бою и… м-м… Меня околдовали… Приворотом соединили с девушкой, которая казалась избранной моего младшего брата — наследника престола.

— Ты должен был её уступить. Логичнее всего было уехать.

— Уехать я не мог. И… так получилось, что исцелить меня от смертельной раны могла только избранная. Так что, уступая её брату, я по своим представлениям не просто отказывался от избранной, но так же в ближайшем времени лишался жизни.

— Всё равно ты должен был отказаться, ведь на кону стояло благополучие рода.

Затягивая паузу, Элор елозит, чуть высовывая руку, так что я соскальзываю с его груди. И тогда Элор устраивается рядом, наши лица оказываются друг напротив друга.

— Некоторое время я боролся, — произносит он тихо, — но приворот оказался сильнее. Или я просто слишком слаб. Я украл эту девушку.

— Это… М-м…

— …было глупо, безответственно и безрассудно, — уголок губ Элора знакомо дёргается в подобии грустной улыбки, тон понижается. — Но я её украл. Я готов был убить или умереть быстро и в бою, если для меня нет спасения, нет и не будет пары. Наши враги устроили всё так, чтобы отец не помешал этому поединку.

У Элора нежный взгляд, смягчается до нежности голос. Интонации были бы иными, закончись всё смертью его брата. И… я точно знаю, что оба его брата живы и вполне здоровы.

— Но враги не учли одного, — ласково и восхищённо сообщает Элор. — До нас добрался мой миниатюрный, хрупкий с виду секретарь. И накостылял обоим.

— Я? Не может быть.

— О да! — Элор взмахивает рукой. — Ты встала между нами и наваляла обоим. У моего братца чешуя на носу не совсем ровно лежит после этого. А мне ты ещё раньше симметричность морды исправила.

— Я встала между сражающимися за избранную драконами правящего рода? Пф! Этого не может быть, — качаю, насколько это возможно лёжа, головой. — Нет-нет, ты шутишь, я бы не полезла в такую драку, не стала бы рисковать собой, я же последняя из рода, я должна себя беречь.

— О, сколько раз я тебе это говорил! — довольно восклицает Элор. — Просил и умолял. Но Бешеного пса разве остановишь?

Бешеный пёс — всё внутри откликается на прозвище. Это обо мне!

Но я менталист, мы не сражаемся, мы руководим, обманываем, подчиняем, а не лезем в бой до такой степени, что называют бешеным.

Или это часть маскировки? Я же изображала стихийного мага, а они эмоциональные и…

…Халэнн маг воды…

Сердце сжимается, в глазах мутнеет. Меня накрывает чем-то… словно волной удушья и холода. Я вырываюсь из этого ощущения, цепляюсь за мех, но слабые ощущения тела не срабатывают, как якорь, и тогда я, чтобы не соскользнуть в панику, сосредотачиваюсь на золотых глазах Элора, на обрамляющих их длинных ресницах.

— Ри?

— Я за это что-то получила. Даже если бы я выжила, меня за нападение на вас должны были как минимум посадить. Какая для меня была выгода от этого безумного поступка? Ты мне что-то обещал? Или твой брат?

Моргнув, Элор дёргает головой:

— Нет.

— Я не стала бы рисковать жизнью, чтобы остановить бой, — почти шёпотом повторяю я. — Это слишком нелогично: я не должна была так подставляться. Это глупо. Глупо! Я ведь даже избранным тебя не считала. Ты ошибаешься: я менталист, я должна действовать рационально, я не могла совершить настолько безумный поступок!

Я вижу только одну причину для безумного поступка — эмоции. А я менталист, я ими не руководствуюсь! Не должна!

Но надежды на то, что была скрытая, неизвестная Элору выгода, тоже нет.

Просто знаю, что в тот момент поддалась чувствам.

Знаю… и растерянно смотрю на Элора.

Удивительно, но во взгляде Элора тоже растерянность, словно мои слова его удивляют, а он ведь вроде изучал менталистов… потому что ненавидит нас и боится.

Элор ощупью находит мою ладонь и прижимает к своей груди. Под пальцами сильно и слишком часто бьётся его сердце. Вздохнув, Элор признаётся:

— Не… переживай. Я предполагал, что тебе — из-за желания отомстить — хотелось сохранить позицию если не через влияние на меня, то как благодарность за то, что ты остановила братоубийство. Предполагал это. Но надеялся, что ты спасла меня из личной привязанности. На самом деле я не знаю настоящей причины твоего поступка. Прости за неточный ответ — это не то, что тебе сейчас нужно. Но прямой договорённости о помощи между тобой и мной или тобой и Ареном в этом сражении не было. Мы с ним бросались друг на друга, а ты нас сдерживала, не дала случиться непоправимому, и я тебе за это безмерно благодарен.

Притянув мою руку, Элор целует ладонь. Пронзительно и нежно смотрит поверх кончиков моих пальцев. А у меня в голове полный сумбур, две совершенно противоположные мысли сталкиваются, порождая вспышки непонятных ощущений:

Как Элор может настолько плохо обо мне думать, что предполагает, будто я рисковала без выгоды для себя?

Как Элор может настолько плохо обо мне думать, что предполагает, будто я рисковала только ради сохранения позиции в империи?

Эти мысли взаимоисключающие, но одинаково меня терзают.

Как Элор может?..

Как я могла?..

— Ри, что случилось? — опять голос Элора звучит словно издалека.

Его лицо подёргивается дымкой, расплывается.

— Ри? — он совсем растерян, тянется к моему лицу, что-то вытирает со щеки и кончика носа. — Ри, что случилось? Ты что-то вспомнила?

Всё вокруг искажается, словно я смотрю сквозь залитое дождём стекло.

— Ри?! — в зове приподнявшегося на локте Элора почти отчаяние. — Тебе больно? Плохо?

— Я себя не понимаю, — неожиданно сипло звучит мой голос, язык слушается плохо, и горло давит спазм. — Я не должна была спасать тебя без причины, а эмоции — не причина. Не для нас, менталистов. И в то же время так мучительно, что ты в эту искренность не веришь. Я не должна была руководствоваться эмоциями, но обидно, что ты не понимаешь, что я руководствовалась ими. Это замкнутый круг. Это взаимоисключающее недовольство, должно быть что-то одно!

— Да почему одно? — Элор снова вытирает что-то с моего лица, и только теперь я понимаю, что это слёзы неощутимо ползут по щекам, скатываются на нос и с него падают на подушку. — Жизнь полна противоречивых желаний. Знаешь, сколько я сокрушался из-за того, что испытываю неподобающие желания? И это не мешало мне переживать, что ты на них не отвечаешь. Я прекрасно понимал, что твоя влюблённость в меня станет огромной проблемой, и в то же время мечтал об этом.

— Ты не менталист. Я должна уметь пресекать подобные метания!

— Ну… А знаешь, я в это не верю! Вот не верю в то, что менталисты все такие рациональные и правильные. Иначе бы рода менталистов не доводили бы себя до истребления глупыми интригами.

— На них воздействовал Культ!

Опять из меня вырывается нечто, продиктованное утерянной памятью. В сознании разворачиваются знания об этой мерзкой, созданной демонами организации околдованных идиотов. Вспоминаются суккубы с их потрясающей способностью внушать к себе тёплые чувства.

Возможно, целью устроенных менталистами заговоров был не только захват власти, но и уничтожение родов-заговорщиков, ведь демоны стремились ослабить Эёран, а воздействие суккубов недостаточно продолжительно и сильно, чтобы обеспечить полное и пожизненное подчинение всех магов-менталистов, особенно драконов.

Суккуб околдовала дедушку… и он поддался эмоциям.

А ведь он жалел, что когда-то поддался эмоциям… Не союз с Заранеей ли его огорчал?

— Я не… — осекаюсь, не в силах припомнить, что хотела сказать.

— Не верю, что менталисты все поголовно отказываются от радостей жизни и эмоций! Санаду сухарём не выглядит. Эзалон вполне натурально переживает об Академии. Менталисты эмоционально реагировали на мою неприязнь к ним. Так что уверенность в повальной рациональности менталистов и невозможности двойственности ваших чувств из головы скорее выкидывай. Это заблуждение. Или часть более большого знания, которое говорит о важности сосредоточенности и контроля над своими силами и желаниями, чтобы не натворить дел, но вполне позволяет чувствовать, как и все остальные существа. Просто ты вспомнила только ограничивающую его часть.

— Элор! — Со вздохом я прижимаюсь к его груди. — Менталисты всегда проводят грань между менталистами и другими существами. Из-за разницы в эмоциях в том числе.

— Откуда ты знаешь? Ты же почти ничего не помнишь.

— Просто знаю.

— Но ты не можешь гарантировать, что это полные знания, верно?

Его подбородок касается моей макушки. Золотое крыло, зашелестев, прячет нас от сияния сфер. Окутывает теплом.

— Гарантировать не могу, — соглашаюсь я, — но…

— Тогда оставь переживания до того момента, как вспомнишь всё. Обидно будет, если ты, менталистка, будешь переживать из-за того, что потом окажется неактуальным.

Уверена, что актуальность в любом случае сохранится, но… предложение дождаться возвращения воспоминаний достаточно рационально, чтобы к нему прислушаться.

— И что было дальше? — спрашиваю я, прикладывая ладони к груди Элора, осторожно надавливая на его крепкие мышцы проступившими когтями.

— М-м-р, — довольно выдаёт Элор и жмурит глаза от удовольствия. — Ну, потом я довольно униженно молил тебя о любви, ты была по-менталистски холодна. Прямо очень. Если тебе нравятся хладнокровные, идущие к своим целям менталисты, можешь гордиться: ты определённо была лучшей из них.

Теперь не верю я. Но Элор, не замечая, продолжает:

— …Тобой можно было врагов замораживать. И друзей заодно. И…

— Неправда, — возражаю я. — Я точно знаю, что дело обстояло иначе.

Смутные ощущения не дают покоя, будто что-то вертится в груди, цепляет сердце, мешает дышать. Это удушье от эмоций мне знакомо. Слишком. Знаю — оно мне привычно.

— Как же иначе? — изумляется Элор и отклоняется, почти переворачиваясь на спину, чтобы заглянуть мне в лицо. — Я помню…

Прячась от этого пронзительного взгляда, утыкаюсь в его грудь:

— Я не помню, но… Знаю, что ты ошибаешься. Я собой точно не гордилась. Мне было… больно. Невыносимо.

Эта боль — как будто тебя разрывают на части, отнимая самое дорогое. Лишая целостности.

Это самое страшное, что может произойти.