Глава 71
Невозможно вдохнуть — кажется, лёгкие прошиты тысячами игл. Но вдох происходит, задевает острыми лезвиями каждый нерв, по всему телу пускает волну чудовищной боли. А следом — такой же мучительный выдох, раздирающий нервы настолько, что невозможно даже стонать.
Одежда — она тоже словно тысячи игл впивается в кожу, и пол спальни подо мной — раскалённая лава, сжигающая места соприкосновений.
Откат.
В сердце этой пульсирующей, ослепляющей и оглушающей боли разум холодно констатирует факт: в бою у могилы Нергала я заглушила боль. И об этом не вспомнила, пока меня не догнал откат.
— Ри! — кажется, сам голос Элора делает больно, а от его прикосновений тело выгибает в мучительной судороге.
Зубы сжимаются, и я никак не могу вытолкнуть через них нужные слова. А Элор несёт меня, и кровать, на которую он меня укладывает, такая же раскалённая колючая лава как покинутый пол.
Надо сказать.
Надо объяснить, чтобы не трогал, не трогал меня.
Телекинезом я отталкиваю Элора и рву с себя платье, отдираю одежду клочками. В крике раскрыв рот, пользуюсь тем, что челюсти больше не сводит, невнятно, хрипло шепчу:
— Это откат… это пройдёт… важно не трогать… все прикосновения — боль…
— Ри? — Элор медлит кошмарную секунду и начинает срывать с меня части одежды, не поддавшиеся телекинезу. — Ри, позвать целителя?
Как же трудно говорить, но надо, чтобы остановить эти ощущения.
— Обезболивающее и снотворное… поить… пройдёт само…
— Т-точно?
— Проверяла.
Касание воздуха к обнажённой коже тоже ранит, колет, но не так яростно, как ткань. В какой-то миг понимаю, что меня касается только воздух.
Как больно дышать!
Я парю над кроватью, как уже парила когда-то при откате, чтобы к коже ничего не прикасалось. Неосознанно применяю телекинез, но не ощущаю эту силу, как будто и не я себя держу.
Как же трудно заставлять себя делать вдох, когда знаешь, насколько мучительным он будет. И невозможно не дышать — лёгкие жжёт, испепеляет.
Вдох… выдох…
…вдох… выдох…
…в бесконечном потоке боли…
…я должна дышать…
…зачем?
В рот заливают лаву с резким болезненным запахом трав, и темнота уносит меня от этого вопроса, гасит боль.
Темнота…
…
Вспыхивает боль, перед глазами мерцает свет, с губ рвётся хрип. И в рот снова вливают лаву со знакомым запахом лекарства.
Темнота.
Боль, тусклый свет, мой хрип, лечебная лава — темнота.
Боль, тусклый свет, мой хрип, лечебная лава — темнота.
Боль, тусклый свет, мой хрип, лечебная лава — темнота.
Боль, тусклый свет, мой хрип, лечебная лава — темнота.
Боль, тусклый свет, мой хрип, лечебная лава — темнота.
Бесконечный цикл, считать его витки бессмысленно: Элор исполняет мою просьбу, даёт мне обезболивающее, снотворное и отлежаться, ведь не надо никуда бежать, не надо притворяться — ничего не надо: я всё уже сделала.
Нет, не всё: я последний дракон-менталист и должна продолжить род.
…никому, кроме меня, до этого дела нет…
Словно ничего особенного не происходит.
Когда золотые драконы оказались на грани вымирания, это было заметно, хотя драконов стихий (пусть не сразу всех) много, ведь золотых выделяет особенный цвет чешуи. А менталисты не отличались одинаковой расцветкой, серебряных драконов хватает, и поэтому исчезновение последнего драконьего рода с ментальной магией происходит так незаметно. Будь мы какого-нибудь особенного цвета, возможно, это сделало бы гибель более очевидной… Последний дракон менталист не в состоянии продолжить род… это должно быть печально, но мне не жаль.
Мысли текут вяло, на веках слабо алеет свет. Кожа немного слишком чувствительна, остро ощущается под щекой подушка, под телом простыня и лёгкое одеяло, укрывающее моё обнажённое тело. Да, ощущения слишком острые, но боли нет.
Давно нет.
Откат закончился, в этот раз я провела его во сне под сильными обезболивающими, потому что обо мне заботились.
И теперь просто лежу на кровати.
Наверное, пора открыть глаза. Надо же это делать.
Не понимаю, зачем, но знаю, что надо.
Веки поддаются не сразу, будто я разучилась ими управлять. Рывок, ещё рывок — и вместо алого сияния просвеченной кожи передо мной предстаёт что-то огненно-рыжее. Солнечное. Сфокусироваться удаётся не сразу.
Рыжие волосы. Макушка. Элор сидит на полу возле кровати, опустив голову на скрещённые на краю одеяла руки.
Это он заботился обо мне.
***
Некоторые снежинки прорываются сквозь защитный купол над дворцовым парком и неторопливо спускаются навстречу своей гибели — маслянистым листьям живой изгороди, газонам, дорожкам. Гонимые ветерком, приземляются на стекло, сквозь которое я смотрю на парк.
Редкие снежинки опускаются на шкуру бегающего кругами хорнорда. Элор носится за ним — выгуливает питомца, заскучавшего по толпе гоняющих его детей. Даже животное может страдать из-за эмоций, из-за привязанности.
И Элор страдает. Хотя при своём животном пытается изобразить беззаботность, пытается казаться прежним. Но даже на расстоянии я вижу, что это не так. Вижу, как опустились его плечи, насколько он истончился, нервность в движениях.
Не понимаю только, в чём проблема, я же всё вспомнила и не отказываюсь от своих обязательств…
***
Каменная плита тёплая, греет спину. А механические пауки с мерцающими кристаллическими телами, наоборот, холодные. Они покрывают мои руки и ноги, сидят на теле, а двое охватывают голову.
Пахнет чем-то острым, и на фоне что-то гудит. Но это нормально для лабораторий Линарэна, у него всегда что-то гудит.
— Состояние стабильное, — заключает стоящий в стороне Линарэн.
С каменной плиты его не видно, как не видно и резко отвечающего Элора:
— Стабильное? Ри даже есть перестала! О какой стабильности ты говоришь?!
— Драконы — магические существа, мы в магическом мире, потребность в обычной пище снижена. Хотя для восстановления костной структуры требуется реальное питание, иначе возникнут проблемы при принятии драконьей формы…
— Я знаю, Лин! Но Ри угасает, умирает на моих глазах!
— Пока приборы не фиксируют…
— Я это вижу! Ри не встаёт сама, не ест, ничего не делает. Она словно кукла! Куда посадил — там и сидит. Это ненормально! Что с ней, Лин? Как это исправить? Это воздействие вампирской магии? Проклятье? Что это?
— Вампирской магии в её теле осталось совсем немного. Действия проклятий я не фиксирую.
— Лин, ты это уже говорил! Но подумай, сделай более точные приборы, может, эти что-то упускают? Подумай хорошо, ты же можешь! Разберись, что с Ри, как это исправить, она же… она же!..
Задохнувшись, Элор умолкает. Ходит взад вперёд по лаборатории. Краем глаза я вижу его яркую макушку. А Линарэн, похоже, стоит на месте. Поясняет спокойно:
— Ни Валерия, ни я не видим существенных отклонений от нормы. Возможно, Риэль просто не хочет?..
— Не хочет есть?! Не хочет пить?! Не хочет шевелиться? Ри не такая! Она деятельная, целеустремлённая, ответственная, она бы ни за что не оставила всё так! Она же род хотела возродить! Она хотела безопасности, и она её получила! Как она может просто не хотеть двигаться?!
С каждым словом Элор распаляется всё больше, он кричит. Линарэн сохраняет свойственную ему отстранённость, снова и снова повторяет о результатах моих обследований, уверяет в достаточной точности приборов, в том, что рассмотрел все возможные варианты, но Элор уверен: Линарэн что-то не доглядел, не учёл.
Они спорят шумно, Элор то и дело попадает в моё поле зрения: мечется, взмахивает руками, доказывает Линарэну, что тот должен найти способ меня вылечить.
Но я думаю, Линарэн прав: причина в том, что я ничего не хочу. Ни вставать. Ни еды. Ни продолжения рода. Ничего. Я знаю, что должна делать всё это, но… у меня нет желания. Эмоций нет. Я ничего не чувствую из-за того, что ничего не делаю. И ничего не почувствую, если сделаю. Без эмоций нет разницы между бездействием и действием, нет причин к чему-либо стремиться, защищаться. Невозможно сожалеть об упущенном и радоваться достижениям. Даже то, что разумом понимается как жизненно-необходимое, на одном «надо» разума не делается.
Раньше меня убивали эмоции.
Без них я теперь угасаю.
Даже если приборы Линарэна этого пока не фиксируют.
Я умираю.
Ну и что? Между жизнью и смертью разницу я сейчас не чувствую.
— Нет! — резкий возглас Элора привлекает внимание.
Он слишком живой.
Механические пауки сползают с меня. Цокая ножками, отправляются к своему заговорившему создателю:
— Это самый перспективный вариант, так как включает сразу несколько факторов воздействия: во-первых, брачная магия, усилив концентрацию драконьей магии внутри тела, вытравит остатки вампирской. Во-вторых, перестройка организма, его резкое изменение под беременность окажет воздействие на нервную систему, что может изменить состояние в целом и способствовать появлению связи избранных. Если эти два фактора не сработают, беременность и последующие роды окажутся достаточно стрессовым фактором, чтобы катализировать положительные изменения. Вероятно позитивное воздействие материнского инстинкта.
Пока Линарэн с хладнокровной размеренностью перечисляет аргументы, Элор подходит ко мне: сначала я вижу его макушку, потом — полные ужаса глаза, а затем он останавливается рядом.
Смотрит в лицо и гладит по волосам. Но говорит не со мной:
— Фаза размножения прервалась, а Ри не хотела употреблять кровь. И это опасно, — произносит Элор с невыразимой тоской. — Может быть двойня. Это слишком сильная нагрузка…
— К моменту родов артефакт будет полностью заряжен, — напоминает Линарэн.
Элор вздрагивает.
Он… боится. Он же так, во время родов, потерял мать. Наверное, боится и беременности своей пары. Но в аргументах Линарэна что-то есть. Это рациональное решение: и попытаться помочь, и получить наследника. Брачная магия, ребёнок — это эмоции. А я без эмоций умираю. Я не ощущаю потребности даже что-то говорить, пытаться.
— Это слишком опасно, — повторяет Элор, гладя и гладя меня по волосам, и в его глазах плещется всё тот же ужас. И обречённость.
Слова — это усилия. Я не вижу смысла в приложении усилий. Я не хочу прикладывать усилия.
Но я понимаю, что умираю, и судя по тому, что помню о себе, должна с этим бороться.
Зачем?
Я смотрю во влажно блестящие золотые глаза, и тёплая ладонь скользит по моим волосам.
Моё состояние ненормально.
Я не хочу бороться.
Не хочу двигать потяжелевшим языком и такими непослушными губами.
Но…
Я умираю.
Если ничего не делать, я умру.
Логики не хватает, чтобы заставить себя говорить. Нет желаний, подталкивающих к действию. А Элор смотрит-смотрит-смотрит.
Даже по логике я должна постараться сказать. И я обещала ему. И седые пряди у его висков, серебро в огненном золоте волос — он так боялся меня потерять, он так хочет, чтобы я оставалась рядом.
— Луна моя, — шепчет Элор одними губами.
Он… был таким солнцем, когда мы только встретились. Он столько эмоций во мне пробудил. Во тьме разрушительных эмоций это было так ярко, так… лучше, чем сейчас.
— Попробуем, — подчиняются губы.
Глаза Элора распахиваются шире, он склоняется, вглядывается в лицо:
— Ри? Ты… ты…
Корица. Он пахнет корицей. Этот запах… с ним столько всего связано. Он всегда, всегда будил эмоции, толкал к действиям. Я помню это ощущение, помню те чувства.
— Попробуем, — я могу говорить, я не настолько слаба, чтобы полностью потерять контроль над телом, но не хочу, и эти два слова усиливают апатию.
— Она согласна, — встревает Линарэн, — не вижу причин не попробовать.
Но Элор сомневается, я вижу это в его глазах, в том, как подрагивают губы, сдвигаются брови. И вижу момент слома, когда Элор решается — за несколько мгновений до того, как склониться ниже и поднять меня на руки.
Золотое пламя охватывает нас, отблесками плещется на пуговицах камзола Элора, на его разметавшихся по плечам волосах.
Телепортация уносит нас в спальню сокровищницы, не в брачные места. Элор укладывает меня на постель, нависает. Коснувшиеся моей щеки пальцы дрожат.
— Подожди немного, — сипло шепчет Элор. — Я всё приготовлю. У тебя есть пожелания о месте? Ты когда-нибудь об этом задумывалась?
Он с такой тоской смотрит мне в глаза… Но у меня нет пожеланий. Наверное, я никогда не верила, что доживу до брачных мест.
Кивнув своим мыслям, Элор исчезает из поля зрения. Рядом с кроватью взметается золотое пламя телепортации. 1439f7c
***
Не знаю, сколько я лежу так, в постели, не имея желания даже закрыть глаза. Действительно кукла. Я как кукла. Ни воли, ни желаний.
Как много всё же значат желания.
Эмоции…
Неведомое время спустя Элор снова нависает надо мной. Поднимает на руки. Опять я прижата к нему, окружена ароматом корицы с нотками раскалённого металла.
Его запахом.
Золотое пламя уносит нас прочь из озарённой магическими сферами спальни в сумрак озарённой светящимся мхом пещеры.
Из тишины — в тихий рокот и бурление воды.