Глава 22

Наручники врезаются в запястья, оставляя красные отметины. Металл врезается в кожу, но это не самое страшное.

— Думаешь, тебя помилует отец ребенка? — усмехается Макар, откидываясь на спинку стула. — Да он сам под статью попадает. Оставил ребенка с душевнобольной.

Слова больно бьют по сердцу. Не потому, что они про меня. К своей неправильности я давно привыкла. Больно за Серенького, за Нику. Они не заслуживают такого отношения.

Дверь распахивается, и я вижу знакомую фигуру. Серенький входит, и от одного его присутствия становится легче дышать.

— Отпустите ее, — говорит спокойно, но я вижу, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Он держится из последних сил. И еще благодаря мужчине, который вошел вместе с ним и сдерживает его порывы.

— Как это "отпустите"? Она же ребенка украла. — возмущается полицейский.

Это сейчас он лейтенант Никитин Макар. А я помню, как он прогуливал литературу, подначивал одноклассников надо мной издеваться и мучил котят в подъезде. Сейчас явно переключился на людей. И его должность успешно в этом помогает.

Заковывать мои руки в наручники и держать в этой маленькой комнатушке не было совершенно никакой необходимости. Но он предпочел это сделать и уже час рассказывать какое я никчемное ничто.

— Она спасла моего ребенка от матери, которая находится в состоянии острого психоза, — пытается объяснить Серенький.

Я знаю, что это бесполезно. Макар не услышит оправданий, если ему это будет невыгодно.

— Без документов незаконно. Да и жена ваша заявление написала, — разводит руками с довольной улыбкой.

При упоминании Юли лицо Серенького темнеет. Я вижу, как в нем закипает ярость, но он сдерживается.

Макар всем своим видом показывает, что готов и Серенького, и его друга заковать в наручники при первой же возможности. Только дайте повод…

— Вас к телефону, — встряет друг Серенького. Брови у него хмурые, но добрые глаза не спрятать.

Уж не знаю кто оказывается на другом конце провода, но голос в трубке заставляет Макара встать ровнее, покраснеть и покрыться испариной.

Я наблюдаю за этой сценой с мрачным удовлетворением.

Короткие “Есть” разбавляются только кивками и мученическим взглядом в потолок. После чего он отдает телефон обратно и молча идет освобождать мои запястья. Его руки дрожат то ли от злости, то ли от страха перед звонившим.

Наручники щелкают, освобождая. Кожа покраснела и ноет, но я, наконец, могу пошевелить затекшими пальцами.

Серенький сразу же обнимает меня, и я чувствую его тепло, его защиту. Родной запах окутывает и обещает покой. На мгновение кажется, что все будет хорошо.

— Не везет тебе на баб, мужик, — Макар решает плюнуть мне в спину, прежде чем мы уйдем. — Я бы на твоем месте ту, другую выбрал. Ее шизу вылечить можно. А эта, — тычет в меня пальцем, и я чувствую, как внутри все сжимается от стыда и гнева. — С детства такая. Она с первого класса всем голову морочила своими предсказаниями и выдумками о призраках. Ведьма доморощенная.

Серенький убирает руку с моей спины. Тепло уходит вместе с ним.

Его взгляд пробегается по мне оценивая. Решает, нужна ли ему такая проблема, как я? Неужели он откажется от меня, как отказывались все остальные.

Но вместо этого я слышу его голос, полный едва сдерживаемой ярости:

— Я хоть и врач, — вижу, как ярость душит его, но выпустить ее наружу значит проиграть. — Но понимаю, что есть много непонятного. Однажды я видел, как на операционном столе умерла женщина. После кесарева. Сердце просто остановилось. Ничего нельзя было сделать. Я реанимировал ее десять минут. Объявил время смерти. А потом ей положили младенца на грудь. Познакомиться и попрощаться. Подержать за руку последний раз. Семь лет прошло, а никто так и не смог понять, как ее сердце запустилось. Если чего-то не понимаешь или не знаешь, не означает, что этого не существует.

Он замолкает, чтобы взять меня за руки. Погладить покрасневшую кожу на запястьях.

— Эта женщина лучшая из тех, что я встречал, — в его взгляде только бесконечная нежность и любовь. Но все меняется, когда он оборачивается к Макару. — А ты берегись судьбы, мент. Она та еще сука.

Макар замолкает, его самодовольная улыбка исчезает. Серенький, бережно придерживая меня за руку, выводит из душной комнатушки.

В коридоре больницы пахнет антисептиком и чужой болью. Я останавливаюсь, не в силах идти дальше.

Внутренности ломает от усталости, от страха, от понимания того, что рано или поздно Серенький все равно поймет, что я не подхожу для его жизни.

— Я Константин и я подожду в машине, — его друг оказывается не только добрым, но и сообразительным.

Серенький будто что-то чувствует, пытается обнять меня крепче, но я делаю шаг назад.

— Ты же понимаешь, что то, что он сказал правда? — голос срывается, и я ненавижу себя за эту слабость. В груди все горит, как будто там разлили кислоту. — Я не изменюсь. Не смогу подстроиться.

Произношу эти слова и чувствую, как что-то внутри рвется. Потому что я хочу измениться. Хочу быть такой, которая подойдет ему и Нике. Хочу быть нормальной. Но не могу.

— Мне нужна ты, — отвечает без колебаний. Так уверенно, что на мгновение я почти верю.

— Прости, — в носу щиплет от подступающих слез. — В этот раз ничего не выйдет.

Качаю головой и делаю еще шаг. Не могу позволить себе надеяться. Слишком больно будет, когда он поймет, что ошибся. А я себе не могу простить, если снова что-то подобное случится по моей вине.

— Тася... — срывается на шепот, и это почти ломает мою решимость.

Но я помню слова Макара. Помню взгляды людей, когда они узнают о моих способностях. Помню, как меня называли сумасшедшей, ведьмой, обманщицей.

Я не могу подвергнуть этому Серенького и Нику. Они заслуживают нормальной жизни, нормальных отношений. А я... я буду приносить только проблемы.

— Береги Нику.

Поворачиваюсь и иду к выходу. Каждый шаг дается с трудом, как будто иду по болоту. Слышу, как он зовет меня, но не реагирую. Если обернусь, не смогу уйти.

В груди пустота, словно вырвали сердце. Руки все еще болят от наручников, но эта боль ничто по сравнению с тем, что творится внутри.

Я смогла спасти Нику, это главное. А то, что сама при этом разбилась на куски... Неважно.

На улице холодно. Вызываю такси. Нужно домой, в мой лес, где никого не придется разочаровывать своей странностью.

Водитель косится на меня в зеркало. Наверное, выгляжу не лучшим образом. Порванная одежда, царапины на лице, красные следы от наручников на запястьях. Но я молчу, смотрю в окно на проплывающий за стеклом город.

Город, где живут нормальные люди с нормальными проблемами. Город, где мне нет места.

В телефоне вибрирует сообщение. Они приходят одно за другим. От Серенького. Но я не читаю. Не могу.

Если прочитаю — снова захочу поверить, что все может быть иначе.

А этого нельзя допустить. Потому что надежда — самая жестокая из всех пыток.

Особенно для тех, кто видит будущее и знает, что счастливого конца не будет.

Открываю окно и выбрасываю мобильный.

В моем лесу он не пригодится.