Глава 12

Я сидела за столом в своей каюте, пытаясь сосредоточиться на схемах нового плазменного стабилизатора, но строчки и цифры расплывались перед глазами. Все мои мысли были о Максе, его отстранённость ранила меня гораздо сильнее, чем любая угроза или нештатная ситуация.

Майзер подлетел ко мне и завис над столом.

— Госпожа Редфорд, я завершил сбор и анализ данных, касающихся вашего запроса о причине аномального поведения лейтенанта Веста.

— Я не делала такого запроса, — устало возразила я.

— Вы вербализировали эмоциональную нестабильность, вызванную недостатком информации. Я интерпретировал это как запрос на получение недостающей информации. Это логично, — без тени смущения заявил он.

Не дожидаясь моего ответа, он активировал свой голопроектор. Посреди каюты вспыхнула трёхмерная карта «Неукротимого». По ней змеилась тонкая красная линия.

— Это маршруты передвижения субъекта «Макс» за последние семьдесят два часа, — пояснил Майзер.

Я смотрела, как линия мечется по палубам, игнорируя кратчайшие пути, делая странные петли, а затем неизменно устремляется в одну и ту же точку на самой нижней, заброшенной палубе — в сектор «Омега».

— Субъект «Макс» демонстрирует аномальную модель поведения, — продолжал бесстрастный голос, комментируя происходящее на карте. — Характеризующуюся скрытностью, использованием зашифрованных каналов связи с неавторизованного устройства и регулярным посещением несанкционированных для его уровня допуска зон.

Карта исчезла, Майзер подлетел ближе.

— Я провёл сравнительный анализ с известными моделями поведения. Вероятность того, что данные действия связаны с посттравматическим стрессовым расстройством, составляет всего восемнадцать процентов.

Я молча смотрела на то место, где только что была голограмма. Доказательства были неопровержимы, логичны, и убийственны. Но моя первая реакция была не страх или подозрение по отношению к Максу. Это была ярость, направленная на Майзера.

— Ты… — я медленно поднялась, и мой голос дрожал. — Ты шпионил за ним?

— Я собирал данные для анализа, — поправил он.

— Ты шпионил за ним! — вскрикнула я. — Как ты мог, Майзер?! Без моего разрешения! Это… это низко! Это предательство!

— Моей основной директивой является обеспечение вашей безопасности и стабильного психоэмоционального состояния. Я действовал в рамках этой директивы, — невозмутимо ответил он.

— Ему и так тяжело! — я ходила по каюте, не находя себе места. — На нём ответственность за всю миссию! За всех нас! Может, ему просто нужно побыть одному! Подумать! Он имеет право на личное пространство! А ты… ты вторгся в него, как какой-то дешёвый шпион!

Я остановилась и посмотрела прямо в его единственный оптический сенсор.

— Я запрещаю тебе это делать. Слышишь? Немедленно прекрати эту слежку, это приказ.

Майзер долго молчал, лишь его сенсор едва заметно мерцал, анализируя мой гнев. А потом он выдал фразу, которая заставила меня замереть на месте.

— Анализ показывает, что ваше влюблённое сердце генерирует мощное поле, искажающее логику и критическое мышление, — его голос был таким же монотонным, но в нём впервые послышались нотки, которые я могла бы счесть сарказмом. — Ваши глаза, ранее способные различить микротрещину в плазмопроводе с двадцати метров, теперь видят только две вещи: гайки и лейтенанта Макса. Ну, и ещё пол под ногами, чтобы не упасть.

Я открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Я просто стояла, ошарашенная этой убийственной, но до смешного, точной характеристики. И пока я молчала, Майзер бесшумно подлетел к своему зарядному порту и подключился к нему, демонстративно переходя в спящий режим. Слежка была окончена. Но отчёт уже был представлен. И семена сомнения, как бы я ни пыталась их игнорировать, были посеяны в самую глубину моей души.

***

Я не смогла сдержать смешок. Он прозвучал нервно и сдавленно в тишине каюты.

— Гайки и лейтенант Макс… Ты неисправим, Майзер.

Но когда смех затих, его слова остались висеть в воздухе, колкие и неприятно точные. Влюблённое сердце, искажающее логику. Я отчаянно хотела доказать ему, что он неправ, но не могла. Я действительно была слепа, я хотела верить Максу, хотела оправдать его странное поведение стрессом и ответственностью, потому что альтернатива была слишком болезненной.

Чтобы не сойти с ума от навязанных Майзером мыслей, я с головой ушла в работу. Инженерный отсек стал моим убежищем. Рёв двигателей заглушал внутренний голос, а запах озона и раскалённого металла был честнее и понятнее любых недомолвок. Я бралась за самые сложные задачи, калибровала системы, которые никто не трогал годами, и часами пропадала в технических туннелях, просто чтобы занять руки и голову.

Так продолжалось несколько дней, пока меня не вызвали в научный сектор. Приказ пришёл лично от капитана Валериуса.

Лаборатория, где держали Сферу, была похожа на святилище, стерильная чистота, приглушённый свет и абсолютная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом силового поля, в котором парил артефакт. Вокруг стояли десятки учёных в белых халатах, но все они держались на расстоянии, глядя на Сферу с благоговейным трепетом.

— Младший инженер Редфорд, — встретил меня глава научного отдела, седовласый кси’лай с усталыми глазами. — Мы изучаем Сферу круглосуточно, но, честно говоря, мы в тупике. Она стабильна, слишком стабильна. Её энергетическое поле идеально ровное, без малейших колебаний. Она как будто… спит. Капитан предположил, что нам нужен другой подход, не взгляд учёного, а взгляд… практика. Ваше имя упоминалось в связи с нестандартными решениями.

Меня, специалиста по грязной работе, привлекли к изучению величайшей тайны галактики, ирония судьбы не иначе.

Я часами сидела перед силовым полем, наблюдая за парящей Сферой. Она переливалась мягкими, неземными цветами, и её идеальная гладкость завораживала. Все стандартные приборы показывали одно и то же: ровную, монотонную линию на графиках. Ничего, пустота.

Но моя интуиция, та самая «инженерная жилка», о которой говорил Грамм, кричала мне, что это не так. Не может такой артефакт быть просто красивым камнем. Он должен что-то делать, он должен жить.

Я отбросила стандартные протоколы. Вместо того чтобы полагаться на корабельные сканеры, я притащила из мастерской свой собственный, собранный на коленке анализатор спектра, который использовала для поиска микротрещин в обшивке. Он был грубее, но гораздо чувствительнее к аномалиям.

Я подключила его к системе и направила на Сферу. Сначала, как и у всех, на экране была лишь ровная линия, но я не сдавалась. Я начала менять частоту, фильтровать фоновый шум, усиливать самые слабые сигналы.

И вот тогда я это увидела.

Это было едва заметно, крошечное, почти неразличимое подрагивание на синусоиде, флуктуация, она была слабой, как биение сердца колибри, и появлялась через неравные промежутки времени. Стандартные приборы, настроенные на поиск мощных сигналов, просто отфильтровывали её как системную погрешность. Но это не было погрешностью, это был сигнал.

Я продолжала наблюдать, записывая каждую флуктуацию. Постепенно я начала понимать, что они не случайны, в них был ритм. Неровный, прерывистый, но определённо ритм. Словно кто-то очень-очень далеко шёпотом звал Сферу по имени, и она, во сне, едва заметно вздрагивала, услышав его.

Сфера не спала, она слушала.

Она реагировала на что-то, на что-то здесь, на борту «Неукротимого».

Холодок пробежал у меня по спине, я посмотрела на переливающийся шар, и он больше не казался мне прекрасным. Он казался зловещим, и моя интуиция, та самая, что помогала мне выигрывать в карты и чинить двигатели, подсказывала мне, что этот тихий, прерывистый шёпот, на который отзывался древний артефакт, каким-то образом связан с другим секретом, который не давал мне покоя. С секретом лейтенанта Максимилиана Веста.

***

Догадка зудела под кожей, как назойливый электронный «жучок». Она не давала мне спать, мешала сосредоточиться на работе. Сфера на что-то реагировала, и я должна была выяснить, на что именно.

Возвращаться к Майзеру с просьбой о помощи было бы признанием его правоты, а моё самолюбие ещё не оправилось от его диагноза про «влюблённое сердце». Нет. Это я должна была сделать сама, как инженер.

Мой новый статус младшего офицера давал мне доступы, о которых я раньше и мечтать не могла. Я пришла в главный зал управления инженерным отсеком под предлогом проведения плановой диагностики.

— Редфорд? Что ты тут делаешь в свой выходной? — удивился один из дежурных техников, отхлёбывая из кружки синтетический кофе.

— Решила провести полную проверку резонансной стабильности энергосистемы, — как можно более буднично ответила я, садясь за главный пульт. — В последнее время участились мелкие скачки напряжения, хочу найти источник утечки, пока он не превратился в большую проблему.

Техник лишь пожал плечами и вернулся к своему пасьянсу. Для него это была скучная рутина. Для меня — прикрытие для самой важной операции в моей жизни.

Я вызвала на главный экран схему энергосети «Неукротимого». Это была невероятно сложная паутина из тысяч километров кабелей и сотен распределительных узлов. Я написала короткий, но изящный программный код. Официально он должен был посылать по всей сети слабый диагностический импульс и измерять его отражение, ища аномалии. Но я добавила в него скрытую функцию. Мой код превращал каждый силовой узел на корабле в сверхчувствительный сенсор, настроенный на ту самую слабую, прерывистую частоту, которую я засекла у Сферы. Я создавала свою собственную шпионскую сеть, используя для этого кровеносную систему корабля.

— Запускаю диагностику, — объявила я в пустоту.

Я нажала на клавишу, по виртуальной схеме пробежала едва заметная волна. Теперь оставалось только ждать.

Результаты начали поступать почти сразу. Сектор за сектором отчитывались о стабильной работе. Жилые палубы — чисто. Научный отдел — чисто. Оранжерея, мостик, даже ангары — всё в норме. Я смотрела на карту корабля, и моё сердце сжималось от разочарования и… облегчения. Может, я ошиблась? Может, это просто фоновый шум космоса?

И тут оно появилось.

На самой нижней палубе, в секторе «Омега», вспыхнула ярко-красная точка. Сигнал был не просто сильным, он был сфокусированным, чётким и бил из одной-единственной точки, из старой кладовой «О-117».

Кровь отхлынула от моего лица, это было то самое место. То самое, на которое указывал Майзер.

Но это могло быть совпадением, просто неисправность старого оборудования. Мне нужны были неопровержимые доказательства. Дрожащими пальцами я открыла ещё одно окно — доступ к бортовому журналу перемещений старшего офицерского состава. Это было нарушением протокола, но мне было уже всё равно.

Я выставила фильтр по времени за последние три дня и ввела имя: «Лейтенант Максимилиан Вест».

Результат был похож на удар под дых.

Источник сигнала в секторе «Омега» был активен только в определённые промежутки времени. И эти промежутки с точностью до секунды совпадали с теми моментами, когда бортовой журнал фиксировал присутствие Макса в этом секторе. Когда он уходил — сигнал пропадал. Когда он возвращался — сигнал появлялся снова. Корреляция была стопроцентной.

Я откинулась в кресле, глядя на два экрана. На одном — карта с красной точкой, пульсирующей, как больное сердце. На другом — лог перемещений человека, которого я полюбила. И эти два изображения слились в одну ужасающую, неопровержимую истину.

Это не было совпадением, это не было неисправностью.

Макс.

Это был Макс.

Это он был тем призраком на борту, на чей шёпот отзывался древний артефакт. И я понятия не имела, что это значит. Но моя инженерная интуиция, которая никогда меня не подводила, кричала мне, что я стою на пороге страшного открытия, которое изменит всё. И слова Майзера о моём «слепом сердце» теперь звучали не как сарказм, а как приговор.