Глава 26

Дни, проведённые в гостях у отца, тянулись, как дешёвая ириска, — липко, нудно и совершенно безнадёжно. Первые пару дней я ещё пыталась изображать из себя обиженную фурию. Я носилась по дому, словно шаровая молния, сшибая углы и отравляя отцу жизнь ядовитыми комментариями о «некоторых капитанах с раздутым эго» и «сомнительных методах парковки чужих кораблей». В порыве чистого отчаяния я даже взломала инфосеть нашей тихой зелёной планетки, надеясь отыскать хоть какую-то лазейку. Частный челнок? Контрабандист, летящий в попутном направлении? Но увы, отец оказался прав. Полный штиль. Только древние грузовые баржи, которые, судя по их расписанию, передвигались со скоростью ленивца, объевшегося снотворным.

Когда первая, самая яростная волна гнева схлынула, она оставила после себя странную, звенящую пустоту. Чтобы занять руки и, что важнее, мысли, я объявила войну всему, что в доме работало не на сто пятьдесят процентов идеально.

Наш старенький тостер теперь не просто поджаривал хлеб, а выстреливал его с баллистической точностью прямо в тарелку. Кофеварка, после моей «оптимизации», заваривала напиток такой крепости, что им можно было бы заправлять малолитражные космолёты. Отец, попробовав его один раз, закашлялся и тактично вернулся к своему пакетированному чаю. Я даже добралась до системы очистки воды, и теперь наша водопроводная вода по чистоте могла соперничать с лабораторными образцами. Но спустя какое-то время, когда даже дверные петли были смазаны и отрегулированы до микрона, работа закончилась. А вместе с ней — и моя броня из кипучей деятельности.

И вот тогда, в оглушительной тишине идеально работающего дома, на меня и обрушилось это ужасное, унизительное осознание. Я скучала. Не просто скучала — я тосковала по этому невыносимому типу. Осознание не подкралось, а ударило под дых, как разряд статики. Однажды утром я стояла у окна с чашкой того самого сверхкрепкого кофе и поймала себя на том, что прислушиваюсь. Жду, что вот-сейчас скрипнет половица под его тяжёлыми шагами, что он появится в дверях, хмурый, невыспавшийся, и проворчит что-то про «нефть вместо кофе».

Воспоминания, которые я так усердно заталкивала в самый дальний угол сознания, начали просачиваться наружу. Его редкая, почти незаметная улыбка, от которой суровое лицо вдруг становилось мальчишеским. Его тихий смех, похожий на раскат далёкого грома, от которого у меня по спине бежали мурашки. Его взгляд — то пронзительный и холодный, как космос за иллюминатором, то насмешливый и тёплый, как в тот вечер перед дурацким звонком Грамма.

И поцелуи. О, звёзды, эти воспоминания были хуже пытки. Тот первый, неуверенный и быстрый, после которого на губах осталось ощущение покалывания и недосказанности. И второй — глубокий, властный, в котором смешались горечь его прошлого и отчаянная надежда. Я закрывала глаза и почти чувствовала жар его тела и терпкий вкус его губ, и от этого становилось только хуже.

— Анализ биометрических данных, — раздался из моего браслета бесстрастный голос Майзера, когда я в очередной раз бесцельно пялилась в стену. — Зафиксировано снижение уровня серотонина на двенадцать процентов и дофамина на восемнадцать. Наблюдается апатичное состояние, перемежающееся со вспышками беспричинного гнева на неодушевлённые предметы. — Он сделал паузу. — Симптомы соответствуют состоянию, которое в человеческой культуре классифицируется как «любовная тоска» или, в просторечии, «разбитое сердце». Вероятность — девяносто восемь целых и две десятых процента.

— Да ты у нас теперь специалист по романтическим драмам? — фыркнула я. — Спасибо, Майзер, без тебя бы не разобралась. Что там твой протокол предлагает? Заесть горе шоколадным тортом?

— Употребление продуктов с высоким содержанием сахара может дать кратковременный эффект, но сопряжено с риском для фигуры. Стандартная процедура также включает прослушивание грустной музыки для катарсиса или просмотр комедий для отвлечения. Однако, зная вашу музыкальную неразборчивость и специфическое чувство юмора, я бы оценил эффективность этих методов как крайне низкую.

— То есть я безнадёжна?

— Я бы предложил более рациональный подход: составить список недостатков объекта вашей тоски и перечитывать его трижды в день. Это должно снизить эмоциональную привязанность. Хотите, начну? Пункт первый: полное пренебрежение правилами безопасности на борту…

— Майзер, отключись! — простонала я, пряча лицо в ладонях. Даже мой дроид-зануда превратился в эксперта по отношениям. Хуже уже быть не могло.

Ночью я сбежала на веранду. Небо над Ксантос-Прайм было бездонным, усыпанным россыпью звёзд, похожих на осколки бриллиантов на чёрном бархате. Где-то там, в этой холодной бесконечности, летел «Стриж», наш корабль, и он. Сидит ли он сейчас в капитанском кресле, смотрит на эти же звёзды? Или его таинственное «личное дело» настолько важное, что он и не вспоминает про рыжую девчонку-механика, которую так бесцеремонно оставил?

Я вдруг поняла, насколько всё стало бессмысленным без него. Какая разница, что я могу выжать из старого генератора лишний киловатт, если нельзя потом с гордым видом ткнуть в это носом одного самоуверенно-насмешливого капитана? Кому мне теперь жаловаться на зануду Майзера? С кем спорить до хрипоты о лучшем способе калибровки навигационных датчиков? Чёрт возьми, Кайден Викант, как ты умудрился за такое короткое время стать моим личным центром гравитации? А теперь ты просто исчез, и меня швыряет по орбите, как потерянный астероид.

— Возвращайся, несносный ты пират, — прошептала я в темноту, обращаясь к самой яркой звезде. — Просто возвращайся, и я, может быть, даже не прибью тебя за то, что ты меня бросил.

Ветер унёс мои слова, а по щеке скатилась первая за эту неделю слеза. Потом вторая. Я не стала их вытирать. В конце концов, даже у самых сильных и язвительных механиков бывают моменты, когда им просто хочется, чтобы их центр вселенной был рядом.

***

К третьему дню я осознала простую истину: если немедленно не найти выход для своей кипучей энергии, я либо сойду с ума, либо из чистого любопытства разберу отцовский дом на молекулы. Бездействие было пыткой, похуже любого карцера. Я снова начала искать, над чем мне поработать.

И тут же нашёлся вечно капризный синтезатор пищи, который вместо сочного стейка с запечённой картошкой упорно выдавал серую, унылую пасту с неопределённым, но неизменно тоскливым вкусом.

Дома мне показалось мало, и я откопала в сарае старого агродроида, который последние лет десять служил вешалкой для поношенной куртки. После пары часов возни дроид ожил, деловито просканировал участок и выдал отцу подробнейший план по увеличению урожайности местных тыкво-кабачков на двадцать два процента. Отец посмотрел на меня со странной смесью гордости и лёгкого ужаса.

— Аска, дочка, — сказал он, почесав в затылке. — Я, конечно, рад, но может, оставим хоть что-то, что можно будет починить в следующем году?

Но всё это было не то. Детские задачки, разминка для пальцев. Мой мозг, привыкший к сложным инженерным головоломкам, требовал настоящего вызова. И я его нашла.

На самой границе отцовского участка, в густых зарослях колючего кустарника, стоял он — старый, вросший в землю энергетический трансформатор. Реликт из тех времён, когда поселение ещё не было подключено к центральной геотермальной станции. Он не работал уже лет тридцать, покрылся ржавчиной, мхом и служил пятизвёздочным отелем для колонии местных светлячков. Отец махнул на него рукой, сказав, что его проще сдать на металлолом, чем пытаться оживить. Идеальный пациент.

На седьмой день моего «отпуска», с самого утра, я, вооружившись ящиком с инструментами и твёрдым намерением победить эту груду ржавого металла, отправилась на свою личную войну.

— Провожу первичный анализ объекта, — деловито прогудел Майзер, зависнув у меня над плечом, пока я расчищала подходы к трансформатору. — Степень коррозии внешнего корпуса — семьдесят три процента. Целостность основной обмотки — сомнительна. Вероятность успешного восстановления функциональности при текущих условиях… четыре целых и восемь десятых процента.

— Прекрасно, — пробормотала я, натягивая защитные очки. — Значит, будет весело. Не люблю простые задачи.

Я сдёрнула с петель главный щиток, и в лицо ударил густой запах сырости и кладбища насекомых. Внутри всё выглядело ещё печальнее. Провода истлели и превратились в труху, контакты покрылись зелёным налётом, а на главной плате красовался живописный чёрный след от короткого замыкания, случившегося, наверное, ещё до моего рождения. Любой другой на моём месте брезгливо захлопнул бы эту крышку и пошёл пить лимонад. Но я не любая и для меня это был не хлам. Это был вызов.

Работа поглотила меня без остатка. Мир сузился до размеров этой ржавой коробки. Я забыла про наглого капитана, про его дурацкую записку, про таинственные артефакты и про то, что я застряла на этой планете. Были только я, мои инструменты и эта сложная, почти безнадёжная задача. Я выпаивала сгоревшие конденсаторы, зачищала контакты до зеркального блеска, меняла целые участки проводки, используя кабели, которые я предусмотрительно стащила с «Неукротимого». Мои руки, покрытые грязью и технической смазкой, двигались быстро и уверенно. Я была в своей стихии. Это был мой личный танец. Танец инженера, творящего маленькое чудо.

Отец несколько раз подходил, приносил мне то бутерброды, то термос с горячим чаем. Он ничего не говорил, просто молча ставил всё на траву и уходил, с улыбкой качая головой. Но я видела в его глазах не осуждение, а чистое понимание. Он знал, что это не просто ремонт. Это была моя терапия.

— Внимание, — снова ожил Майзер, когда я уже заканчивала возиться с силовой шиной. — Зафиксировано опасное напряжение на клемме А-7. Вероятность получения электрического разряда мощностью, достаточной для остановки сердца, составляет двадцать шесть целых и три десятых процента. Я уже отправил сигнал тревоги в местный медицинский пункт. Дроид-парамедик прибудет через двенадцать минут. На всякий случай.

— Спасибо, заботливый ты мой, — усмехнулась я, аккуратно изолируя опасный контакт. — Но я, в отличие от некоторых, смотрю, куда сую свои манипуляторы.

К вечеру, когда солнце Ксантос-Прайма уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в нежно-розовые и персиковые тона, я закончила. Я стояла, вся в грязи, с растрёпанными волосами, уставшая, но невероятно, до дрожи в пальцах, довольная. Трансформатор выглядел почти как новенький. Я заменила почти всю его начинку, оставив от старого хлама только массивный корпус.

Я глубоко вздохнула, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу, и потянулась к главному рубильнику. Момент истины.

— Ну что, старина, — прошептала я, обращаясь то ли к трансформатору, то ли к Майзеру, то ли к самой себе. — Посмотрим, на что ты способен.

Я с усилием, всем своим весом, нажала на тяжёлый, тугой рычаг. Раздался громкий, обнадёживающий щелчок. На мгновение ничего не произошло. А потом трансформатор глубоко, протяжно загудел, словно просыпающийся древний зверь. На его панели загорелись ровным зелёным светом индикаторы, которых не видел никто уже несколько десятилетий.

Я победила.

Я стояла и смотрела на свою работу, и впервые за эту бесконечную неделю почувствовала что-то похожее на покой. Тревожное ожидание никуда не делось, оно всё так же сидело внутри острой занозой. Но теперь оно было на заднем плане, приглушённое чистым удовлетворением от хорошо сделанной работы. Я доказала сама себе, что я не просто брошенная на произвол судьбы девчонка. Я — инженер. И я могу починить всё, что угодно.

Кроме, пожалуй, своих собственных запутанных чувств и одного упрямого дурака, который умудрился одновременно украсть мой корабль и моё сердце. Но это уже была совсем другая задача. И для неё, к сожалению, у меня не было подходящего гаечного ключа.

Осталось дело за малым. Протестировать работу всех систем трансформатора, но это уже завтра.