Глава 29 — Дело закрыто

Зоя, ты взрослая женщина! Успокойся.

Но никакие уговоры моему внутреннему Зайцу не помогают. Я чувствую себя как малолетка, которую тащит в квартиру пацан с совершенно определённой целью. А я с этой целью не согласна, но за каким-то чертом иду. Потому что этот "пацан" нравится мне до одури!

И мне неловко от самой себя.

Стас перехватывает меня за пальцы, и за руку затаскивает в подъезд.

Это старая элитная сталинка. Лифтов здесь нет. Подъезд — с лепниной. Когда я бежала по этой лестнице в первый раз ничего не заметила. Лампы тусклые, и пахнет здесь так, словно только что вымыли бетонные полы. Это напоминает мне запах из детства. Наш интернат — тоже здание сталинских времен. Там были такие же лестницы. И такой вот запах, когда мы их драили.

Стас открывает дверь квартиры напротив своей.

— Как удобно, — ядовито улыбаюсь я.

На самом деле, тошно.

— Что именно?

— Иметь квартиру напротив другой, в которой живёшь с женой.

— Я связан многими условностями. И разбираться с ними мне действительно удобнее так.

— Но это не "в гости", это — в "гостиницу".

— Я помню Вашу шизу на этот счет, Зоя Васильевна. А потому я съехал. И живу здесь, — пожимает плечами. — Куда ещё мне тебя приглашать?

Прямо бесит… Бесит тем, что не тушуется и гнёт свою линию. Этому не поверит ни одна разумная женщина. А он меня заставляет!

— Прошу… — взмахивает кистью, приглашая.

Неужели ты ему веришь, Зай?!

Но, видимо, голова моя потеряна. Потому что ноги делаю шаг внутрь.

Дверь за моей спиной закрывается.

Стас прикасаться к моим плечам. Послушно расстегиваю куртку, отдавая её ему.

К нам выходит кот.

Хоть какое-то оправдание, да, Зоя?

— Привет, шерстяная жопка, — поднимаю его на руки. — Как ты? По пацанам моим не соскучился?

Кот мурлычет и трется мордой об мой подбородок.

Прохожу в единственную комнату.

— Что ты любишь, я уточнять не стану. Потому что у меня в холодильнике только… — слышу как открывает. — Макароны по-флотски. Простишь меня за отсутствие гламура?

— Прощу… — вздыхаю. — Макароны по-флотски — это прекрасно.

— Иди ко мне. Мне их ещё нужно приготовить. Я желаю твою компанию.

Уверена, в этих шкафах даже нет его вещей. Но проверять не позволяет самоуважение.

Ты уж либо верь, либо не верь, Савельева.

Закатав рукава на рубашке, Стас режет на доске лук.

Сажусь напротив него. И не могу отвести глаз от его пальцев, кистей, предплечий. Как красиво, боже…

Чувствую как от лука наворачиваются слезы.

— Не плачете, прекрасная Зоя Васильевна. Я накажу всех ваших обидчиков, — улыбается мне.

— Ах… — смахиваю слезу. — Вам бы барышню, Станислав Олегович.

— У меня есть…

Проходя мимо, к плите, тянет меня за косу, заставляя откинуть голову. Целует лёгким катанием в губы.

— Самая прекрасная барышня.

— Ну какая я барышня? Мы так… гопота местная.

— Ах да… Помню. На машинах ножницами телефоны пишите.

Отправляет на сковороду овощи и фарш. Часть скармливает коту.

— Но это идёт вам также безусловно, как берцы к вечернему платью.

Скручивает крышку с бутылки.

— Если уж мы сегодня по-свойски, то предлагаю вместо вина домашнюю брусничную наливку.

— Кто делал? — ревниво нюхаю ароматный напиток.

Ну уж точно на его топ-модель. Она-то наверняка лепестками роз питается да брокколи. И пьёт одно Просекко.

На автомате ловлю свое отражение в тёмном окне. Так себе видок после спортзала. Мне становится ещё более неловко.

— Коллега угостил.

Чокается об мою рюмку.

— За твою крышу!

— Эм…

Какую крышу, ты давно её снёс!

— За меня, то есть, — подмигивает.

— А-а…

— Должна же у меня быть какая-то форма проявления чувств, помимо как кормить тебя?

Как влюблённая дура, любуюсь его мимикой и сдержанной, но выразительной жестикуляцией.

Ему бы адвокатом в суде… И можно было бы билеты на слушания продавать.

Выпиваю. Крепкая, но вкусная…

Наливает мне тут же ещё.

— К тому же, меня смущает все чаще проскальзывающее местоимение "мы", в котором ты имеешь виду не нас с тобой.

— Так! Мои люди — это prohibitus agrum! (Запретные земли) — возмущаюсь я.

— Всё… — садится напротив, с восторгом глядя на меня. — За знание латыни, я готов терпеть даже твоего Тихомирова.

Закатываю глаза.

— Что ты к нему привязался? Мы знакомы с четырех лет. Я же сказала, он почти что брат мне.

— Ну значит, скоро, "почти что" породнимся, — философски дергает бровью.

— Что?

— Я говорю, что верю тебе. И хочу ответных реверансов.

— У тебя сейчас что-то сгорит.

— Ах да…

— Я переоденусь, — ухожу, забираю свою сумку в коридоре.

— Душ — здесь, — открывает дверь в ванную.

Я не успела его принять. И чувствую себя ужасно сейчас после тренировки.

— Или ты боишься, что я ворвусь? — дергает бровью.

— Да нет…

— Зря.

Подхватывает за талию. И словно все звенеть начинает от соприкосновения наших тел.

— Я обязательно ворвусь, — смотрит серьёзно в глаза. — Roma locuta, causa finita!

— Ты переоцениваешь мой латинский.

— "Рим высказался — дело окончено".

— Твоей самооценке только позавидовать.

— "Самооценка это наша репутация в собственных глазах". Моя высока…

Едва сдерживаю порыв поцеловать его.

— Двенадцать плюс, — хрипло напоминаю ему, пытаясь взять себя в руки.

Его желваки подрагивают. Выдыхает, чуть снижая накал. Облизывает губы.

— Двенадцать, так, двенадцать.

Демонстративно убирает от меня руки. Мол, иди…

И я с дрожащими коленями, иду.

Закрывая дверь, ложусь на неё спиной.

Нафига я пришла вообще?

Ответ прост! Но озвучивать я его не буду даже себе.

Психуя, стягиваю спортивную форму. Расплетаю косу.

Я приму этот чёртов душ! Поужинаю с ним. Вызову такси и уеду домой.

Он так талантливо заливает мои мозги своим тестостероном и очаровательностью, что я просто не способна понять при нем, чего на самом деле хочу во всей этой плачевной ситуации.

И я ему верю, да, черт возьми!

Что его репутация высока, потому что он порядочный мужик. И не станет врать, чтобы получить секс. Особенно за стенкой от своей беременной жены. Это был бы треш. Ну не может он быть таким мудаком…

Включаю воду, расслабляясь под тропическим душем. Закрываю глаза.

Что-то неожиданно меняется вокруг. Распахиваю! Темнота…

От неожиданности сметаю что-что с полки.

Черт… Телефон оставила где-то там, в кухне, на столе.

— Стас!

— Свет вырубили. Тебе помочь?

— Принеси мне мой телефон!

— Минуту.

Поворачивая завертку с той стороны, открывает дверь.

Тяну руку из душевой кабины.

— Где ты? Принёс телефон?

— Лучше…

Натыкаюсь на его голый торс.

— Трайковский… Это хулиганство и детсад.

— Ну ты же хотела двенадцать плюс.

Прижимается губами к моей мокрой коже. С горячим стоном целует в шею, впечатывая меня в стену. Ощущаю его эрекцию… И я плавлюсь в темноте, теряя волю.

Рим высказался… Дело закрыто.