Глава 47 — Гори!

Мы сидим в ресторане напротив, в котором ужинали вместе со Стасом, когда познакомились.

Слезы предательски текут по щекам.

А я не плачу! Я злюсь! А они катятся…

— Вдыхаем радость, выдыхаем счастье! — дирижирует мне Света.

Я в шоке хлопаю глазами, ещё не понимая до конца всего происходящего пиздеца.

— Как бы не получилось, это всегда путь к более хорошей версии развития событий, — убеждает меня. — Даже если вначале это кажется катастрофой, потом все будет лучше чем было. Я убедилась в этом множество раз. Верь мне!

Господи, всем надо верить! А как?! Как, если жизнь меня учила не верить никому!

— Все будет даже лучше.

— Ну да… — скептически бормочу я, медленно дыша под её взлетающую и опускающуюся кисть.

— Заяц, тебе сказали "пироженки". Ешь, давай. Все нормально будет.

Двигает ко мне Тихомиров ближе блюдо с профитролями.

— Я это помещение пять лет выбивала. Все пороги оббила. Канализацию сделала, проводку, ремонт. Все за свой счёт. У меня вся соц. реклама на этот адрес. Листовки, баннеры в интернете… А теперь со мной расторгнут договор аренды. И… всё.

— Там есть твои телефоны, позвонят если что.

— Под это помещение взят грант. Мне придётся вернуть деньги, а я уже часть потратила… Это крупная сумма.

— Разберёмся, Зой. Ты не одна. Разрулим как-нибудь с бабками потихоньку.

— Заинька, — гладит меня по спине Светляк. — Главное сейчас — ребёночек. Больше не надо ни о чем думать.

— Да… конечно. Только не получается.

— Зой, ну иногда вам, женщинам, положено слегка отупеть и все переложить на плечи мужика. Для общего блага!

— Я не умею так! — страдаю я.

— Если бы тебе пришлось выбирать Стас, семья, ребёнок или это здание. Не Центр твой, потому что твой Центр мы так или иначе реанимируем. А всего лишь здание! — снова уговаривает меня Света. — Ну что бы ты выбрала?

— Да не стоит такой выбор!

— Тебе его судьба даёт. Воспринимай как выбор и радуйся! Помещение — это не ребёнок! Их десять может быть. А ребёночек… может у тебя последний шанс.

— Да мне обидно просто… — взмахиваю я руками. — Это так несправедливо! Упыри эти… И Трайковский оружие этих сволочей!

— Ну ты мать, чёт быстро отупела… — подозрительно смотрит на меня Свет. — Отматывай назад на пару делений.

— Почему?

— Да потому что он — твоё оружие, а не их. Просто они этого не понимают.

— Да? — жалобно смотрю ему в глаза. — А я тоже, кажется не понимаю.

— Ну так окстись и угомонись. Не суетись под топором у человека. Видишь, рубит филигранно, чтобы по тебе не попасть.

Вот он его два раза видел, а верит. А я?

— Вот почему ты ему веришь, скажи?!

— Зой… ну реально, мужик ради тебя двенадцать подвигов Геракла уже совершил. Чё ещё надо-то, чтобы верить?

А я, не верю, что меня можно так любить, чтобы чем-то жертвовать. Меня так никто никогда не любил. Даже родная мать. И я всегда жду подвох.

Но вот, Светляка любит Светозар. Именно "так". Не обламываясь ничем жертвовать.

Кладу руку на живот. Там у меня маленький Трайковский.

Словно читая мои мысли, Света шепчет мне, пока Светозар делает заказ.

— Есть такая медитация, когда беспокоишься. Ты держишь в ладонях ребёночка, а тебя в ладонях держит его отец. Медитируй на это. И успокойся.

Света у нас та ещё шизотеричка. Но иногда её сентенции реально помогают.

И я представляю.

И в ладонях Трайковского спокойно.

Смотрю растерянно на пирожные.

"Потому что он меня любит…".

Любит? Это правда? — высовывается неугомонный осел, — Правда любит? Правда-правда?!

Эту правду надо принять волевым усилием. Иначе, я пока не смогу.

Любит. Точка. И вред причинить не позволит.

Нервно усмехаюсь, вдруг переоценив наш с ним разговор в подсобке.

Рычал там на меня, как настоящий… Суровый такой. Стальной, холодный. С пирожными своими…

Засовываю маленькую пироженку в рот.

Как вкусно, боже…

— Все! — сдаваясь, поднимаю руки.

Кому тогда вообще верить, если не человеку, который любит?

— Пусть будет, как будет. А как бы ни вышло — переживём.

— Вот! Другое дело… — одобряет Тихомиров.

Из Центра выходит Лавринович.

— Если было бы можно, я бы сейчас выпила. Ведро Кровавой Мэри. И разбавляла бы не томатным соком. Гореть ему в аду…

— Да, не помешало бы ему гореть. А я выпью, пожалуй.

Тихомиров заказывает коньяк.

И мы как ненормальные пируем, глядя в окно на то, как уничтожают мой Центр, мою репутацию, мои проекты. Мою жизнь.

Да, будет какая-то новая. Надо это принять. Как и моё сомнительное "оружие".

По-крайней мере, можно не бояться Надарова. И это тоже теперь часть моей новой жизни. Не бояться.

Послушно ем пироженки, чередуя с маринованными черри и красной рыбой.

Опричники опечатывают Центр. Садятся по машинам. Остаётся только Трайковский. Курит, глядя на вывеску Центра.

Поднимает взгляд по стене, этажами выше. Там стоят строительные леса. Банк ремонтирует фасад.

— Это мы ещё туда и не зайдём… — обсуждают Света со Светом. — А там столько вещей.

— Все равно уж по полу все извозили и потоптали.

— Продукты пропадут. До суда же не дадут зайти. Да и потом не факт.

Стас идёт в нашу сторону. Подозреваю, что Тихомиров ему сообщил, где меня отпаивают от истерики.

Мы замолкаем, когда подходит, с вопросом глядя ему в глаза.

Снимает пиджак, бросает на диван.

Дергает вниз галстук.

— Наливайте…

Садится рядом.

Целует меня в висок.

Я отыскиваю его руку, сжимая пальцы. Мне надо что-то удостоверяющее в его чувствах. Срочно. Экстренно!

Его палец медленно скользит по моей ладони. Перекладывает мою руку себе на бедро.

— Ну не томите, товарищ прокурор. Как у нас дела? — прищуривается пытливо Тихомиров. — Мы проиграли или выиграли?

— Мы выиграли. Потому что уйти без ущерба от таких людей, это победа. А воевать с ними — гарантированное поражение. И хорошо, если ударят только административкой.

— Без ущерба?

— Самое ценное не пострадает, — сжимает бережно мои пальцы. — Но Зоя завтра сама пойдёт и расторгнет договор аренды. А я не дам возбудить дело, когда оно ляжет мне на стол. И все затихнет.

Бросает взгляд на мои профитроли.

— Замечательно.

— Что? — бормочу я.

— Сказал женщине — ешь пирожные, сидит, ест. Наслаждается жизнью. Ты же наслаждаешься, правда?

— А можно Лавриновичу хотя бы машину разбить? — жалобно свожу брови.

— Ни в коем случае. Это не наши методы. Мы же приличные люди.

— А какие теперь наши? — закатываю глаза.

— "Сидеть на берегу реки и ждать, пока мимо проплывет труп врага".

— А он проплывёт?

— Обязательно. Обязательно у таких людей рано или поздно, а чаще всего — периодически, возникает равный враг, конкурент, недоброжелатель. И тогда… Тогда ты сможешь "разбить ему машину", положив свою маленькую гирьку на нужную чашу весов. А пока что, отпусти.

Берет бокал, откидывается, расслабляясь. Держит бокал, словно тост слушает.

— Ой, я с вами согласна. Пусть эти ужасные люди уничтожат себя сами! Боженька все видит, — поднимает бокал Света. — А нам солнца, любви, деток и пироженок.

Чокаются.

А мы встречаемся взглядом со Светозаром. Трайковский может со Светляком и приличные. А мы вот гопота…

Играю ему бровями.

— Пойдём-ка покурим, Зой, — встаёт он.

— Она бросила, — держит меня за руку Стас.

— Да я за компанию постою. Погрустим…

Смываюсь следом за Тихомировым.

Переходим молча дорогу. Выразительно смотрим друг другу в глаза. Он затягивается сигаретой.

— Прокурор твой, безусловно во всем прав.

— Согласна.

— Приличный умнейший человек.

— Ага…

— Но мы-то — гопота.

— Ничего не поделать… Мы дети преступников, наркоманов и гопников. От осинки не родятся апельсинки.

Вытягиваю у него изо рта сигарету. Стряхиваю привычным движением пепел.

Бросаю её в форточку, которую никто не удосужился закрыть.

— Вот пусть Боженька Светляка и рассудит — на бетонный пол ей упасть или на детские памперсы, которые они распотрошили.

— Аминь.

Возвращаемся обратно. Космический и Светляк беседуют.

— …А я сам из под Питера. Из Пушкина. Но учился в Москве.

— А у меня бабушка в Пушкине учителем литературы работала в гимназии.

— Не Ольга Матвеевна, случайно?

— Она!!

— Мой любимый учитель. Ну со всех сторон породнимся, — чокаются снова.

Присаживаюсь. Ложусь головой Стасу на плечо.

Они все пьяненькие, и мне кажется я тоже. В дрова… Общаются, смеются. А я просто чувствую его плечо под своей щекой.

— "Гори, гори, прежняя жизнь! Гори, страдание!" — бормочу я цитату из Мастера и Маргариты.

— Что? — поворачивает лицо, касаясь губами моего.

— Так просто, вспомнилось…

За окном Центра полыхает оранжевым.

Рассудил…