Глава 14

Глава 14

Ника

Нейман всё такой же. Большой, опасный, холодный. Ничего не изменилось. А я… тосковала. Как же я тосковала и грезила одинокими ночами, представляя его руки и губы, глаза, что умеют быть беззащитными, когда мы вместе.

Всплывали мелочи, о которых я раньше не задумывалась. Он не мог лгать. Ни взглядами, ни телом. Тогда, под Новый год, он вернулся ко мне, хоть и говорил, что никогда не возвращается. Нам было хорошо вместе, и я не чувствовала, не видела в его жизни другой женщины.

Может, просто мысли об этом не допускала. А может, всё так и было: только он и я. Тешила себя этим. Даже если обманывалась, это помогало проживать день за днём.

Вычеркнув Неймана из своей жизни, я не могла вычеркнуть его из сердца, мыслей, души. Только он. Везде, постоянно, незримо.

Это походило на сумасшествие.

«Мне так легче справляться с собой», – обманывала сама себя. Истина была намного проще: я не хотела отпускать его. Хотя бы мысленно. Я не хотела, чтобы он уходил из моей жизни, хоть и пыталась убедить себя в обратном.

Я ведь сделала всё правильно. У него – другая жизнь и другая женщина. А я не из тех, кто будет с этим мириться. Уж если мне нужен мужчина, то полностью и безраздельно мой.

За два месяца я кое-как обтесала себя, даже немного адаптировалась. И вот, внезапно:

– Ну, здравствуй, Ника.

Я моргнула. Вроде не сплю. А Нейман – на моём пороге. Тут, где его не может быть.

– Не ждала? – шаг вперёд, и я пячусь от неожиданности. Сердце бьёт стаккато, заглушая все звуки. Только его отрывистый стук да голос Стефана. – А я приехал. Как поживает мой ребёнок? – тянет он руки к моему животу.

Агрессивный напор, от которого я теряюсь и словно глупею. Это не он должен на меня наезжать, а я. Но в тот момент я ничего не могла с собой поделать: ни одной умной или здравой мысли – разбежались в разные стороны.

– Нет никакого ребёнка, – лепечу беспомощно, а он уже добрался, тонкий свитер на мне задирает, пальцами гладит кожу, словно пытаясь нащупать то, чего там никогда не было.

– Нет? – приподнимает он брови. Губы сжимаются у него в жёсткую бескомпромиссную линию. – Значит, самое время его зачать, Ника.

Я пытаюсь его остановить, слабо упираюсь ладонями в грудь, но Нейман словно из железа – так напряжён, что кажется не мышцы у него, а литая сталь.

Руки его обхватывают мою талию. Большие ладони почти сходятся, Нейман тянет меня на себя.

– Остановись, – делаю я попытку воспротивиться. – Помнишь, ты говорил: никогда не возьмёшь меня силой? Только когда я сама захочу.

– Поздно, Ника, правила поменялись, – целует он меня в шею жёсткими губами. Это и не поцелуй вовсе, а почти укус. Он нападает, а я защититься не могу – не получается собраться. – Забудь всё, что было раньше. Игры давно закончились. Теперь всё по-настоящему и без всей этой розовой ванили, когда можно было всё откатить назад. Больше не получится, ясно?

Мне ничего не было ясно. В голове туман. В Неймана словно бес вселился. Другой. Не такой. Будто подменили.

Я знала его холодным, отмороженным роботом. Иногда он приоткрывался и показывал, что умеет быть нежным и заботливым. Изредка из него вырывались чувства и некая беззащитность, когда я думала: его можно глубоко ранить, задеть. А вот этот напористый жёсткий незнакомец… что-то иное. Не знай я его, подумала бы, что это и не Нейман вовсе, а какой-то другой, очень похожий на него человек.

– Я закричу, – сказала твёрдо, когда его руки начали рвать с меня одежду.

– Кричи, Ника. Кричи громче. Так кричи, чтобы все поняли, как ты кончаешь подо мной. Как стонешь, испытывая оргазм. Кричи, дорогая, я не против.

Я набрала полные лёгкие воздуха. Нейман накрыл мои губы своими. Это был какой-то яростный, полный агрессивного обладания поцелуй.

И в тот миг я поняла: он не сможет меня сломать. Не сможет взять против силы. Не станет ни к чему принуждать. Потому что я не стану этого делать.

У меня есть шанс. Я его использую. То, что не получилось тогда, запросто может получиться сейчас. Мне всё равно, что будет дальше.

Он нужен мне. Его руки, губы, тело. Его неистовая сила и желание.

Он нужен мне весь, без остатка. Какая разница, что случится потом?

Он вернулся. Приехал ко мне. Всё остальное – позже. Успею. Или не успею, зато, возможно, приобрету утраченное.

Я запустила пальцы ему в волосы. Сжала их на затылке, может, сделала больно, но в тот же миг губы Стефана стали мягче – обволакивали, околдовывали, кружили, впитывали, углубляли поцелуй. Его язык ласкал мои губы, толкался настойчиво, рвался, и я позволила себе расслабиться – обмякла в его руках.

Стефан оторвался от меня, прошёлся губами по шее, а затем втянул в себя кожу, оставляя, наверное, метку. Меня словно током шарахнуло.

– Ты с ума сошёл, Стефан, – пробормотала, закрывая глаза и притягивая его к себе поближе.

– Да, – поднял он голову и вцепился пальцами в мой подбородок, заставляя на себя посмотреть. – Гляди мне в глаза, Ника. Чтобы ты чётко понимала, где ты и с кем.

Мой сумасшедший ревнивый Нейман…

Я погладила его по щеке. Прижалась покрепче, а затем обхватила ногами, чтобы быть ближе, ещё ближе, очень-очень близко, так, чтобы ничто не стояло между нами.

Нейман то ли застонал, то ли ругнулся. А может, и то и другое вместе. И всё смешалось. Сумасшествие накрыло нас двоих.

Мы целовались, будто сегодня – последний день на планете Земля. Мы рвали друг с друга одежду, падали на не очень удобную тахту, но и ему, и мне было всё равно. Лишь бы вместе, лишь бы не разъединяться.

– Не закрывай глаза, Ника! – рычал он, входя в меня. – Смотри мне в глаза! Вот так!

Мы двигались в унисон – быстро и жадно, в бешеном ритме, но не сбиваясь, не останавливаясь. Меня накрыло почти сразу – я почувствовала, как приближается оргазм. Стефан тоже это понял.

– А теперь кричи, Ника, громко кричи! Пусть все слышат, что ты моя!

И я закричала, ощущая, как взрывается внутри спираль вожделения, как свет становится ярче, а мир приобретает новые грани какой-то реалистической 3-Д инсталляции.

Мне хотелось спрятаться, отползти, передохнуть. Шестьдесят четыре дня я жила в Италии и медленно умирала. И вот теперь он позволил мне жить дальше, но я нуждалась в антракте, чтобы пережить слишком острое наслаждение.

Он не дал. Он словно дорвался – неутомимый, агрессивно-жёсткий, напористый, бескомпромиссный. Таким я его тоже не знала. Оказывается, в нём столько всего намешано. И этот дико-необузданный темперамент мне нравился.

Впрочем, мне бы понравилось всё, что дышало, пахло им. Моим Нейманом. Моим Стефаном, что по какой-то причине всё же приехал за мной вслед. Индиго был прав. Он не сомневался. А я… не верила и не позволяла себе надеяться уж очень сильно. Так, дозированные фантазии изредка, чтобы совсем не захиреть. Оказывается, всё, что я себе воображала, меркло перед настоящим, живым Нейманом.

– Нет, Ника, ещё не всё, – хватал он меня за бёдра, притягивая к себе. – Можешь даже не умолять меня, слышишь? Я не остановлюсь!

И эта его разговорчивость – тоже незнакомая субстанция.

Вскоре мы стали потными и скользкими, красными и дышали надсадно. Мне не хватало дыхания. Нейману тоже дышалось тяжело, но он и не собирался сбавлять темп.

Стефан словно устали не знал. Под конец удовольствие уже мешалось с болью, но я воспринимала всё как должное, а когда он всё же сдался, приняла его в свои объятия. Погладила по спине и мокрым волосам, наслаждаясь тяжестью его большого сильного тела.

Мой. Так правильно. По-другому быть не может. Он был глубоко во мне, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Пусть побудет подольше. Может, какой-то очень смелый и отчаянный сперматозоид найдёт пристанище, чтобы наконец-то подарить мне ребёнка от Неймана.

Если он вдруг оставит меня, я не буду одинокой. Не умру, а буду жить. Когда есть для кого, всё намного проще становится.

Стефан скатился с меня, лёг на спину и замер, глядя в потолок.

– Если я узнаю, что ты избавилась от моего ребёнка, берегись, Ника, – произнёс он глухо, и я осязаемо почувствовала его боль. Такую острую, что закололо в груди. Немного от обиды. Но больше за него – такого ранимого и уязвлённого, такого далёкого и льдистого. Мы лежали рядом, а чудилось – словно на разных планетах. За миллионы световых лет друг от друга.

Стефан

Она светилась вся. Словно вышла из концлагеря, где её морили голодом. Одни глаза остались. Рёбра торчат, на талии ладони мои сходятся. Живот к хребту прилип.

Живот, где уже должен был бы округлиться мой подросший ребёнок.

Я и в самом деле помешался. Какой-то там Томазо по вечерам к ней ходит. Ребёнка в помине нет. И эта её жалкая попытка меня оттолкнуть…

Да в тот миг, окажи она сопротивление, я себя не контролировал совершенно. Я бы взял её силой. Слава богу, не пришлось.

Ника тоже хотела меня. А всё остальное не важно. Всё остальное поправится. Может быть.

Здраво мыслить не получалось никак. Вообще. Я вначале дал ей насладиться, и не раз, а потом позволил себе наконец-то кончить.

От облегчения аж в висках заломило. Одновременно божественно хорошо и чертовски херово. Тело получило своё, а душа и сердце ныли, болели, сходили с ума вместе с моей головой, в которую вселился ревнивый бес, погоняемый бешенством.

Если она сделала аборт, удушу. Сомкну пальцы на тонкой шее – и всё.

Именно это я ей и озвучил, не вдаваясь в подробности кровавых картин, что размазывались по остаткам моих мозгов алыми всполохами.

– Я не была беременна, – вздохнула Ника. – Можешь мне не верить – твоё право, но это единственная правда, которую я могу тебе сказать.

– Единственная? – прицепился я к слову. Меня так и подмывало поругаться, поскандалить, сделать что-нибудь, чтобы вывести Нику из равновесия. А то я тут бешусь, а она чересчур спокойная, будто мы местами поменялись.

Впрочем, нет. Она никогда не была особо порывистой или импульсивной. Скорее, замкнутой недотрогой, что сторонилась людей, не любила проявлять эмоции на толпу, а предпочитала оставаться либо со мной, либо сама с собой наедине.

Это я… как когда-то в детстве. Годами культивировал образ отморозка в ледяной броне. И мне казалось, успешно справлялся с внутренним фонтаном ненужных эмоций. Но стоило появиться этой девчонке рядом, как броня пошла трещинами.

Ника запрыгнула внутрь и разворотила всё нахрен. Вырвала из меня всё, что я старался в себе подавить. С ней я снова ранимый подросток, что плохо контролирует собственные чувства.

– Это единственная правда? – снова повторил я, заводясь ещё больше. – А всё остальное – ложь?

– Что остальное? – растерялась моя девочка, но я пока не чувствовал угрызений совести. Во мне сейчас мало чего хорошего осталось.

– Кто он, этот Томазо, что приходит к тебе по вечерам? Что связывает вас? Почему ты запросто открываешь ему двери?

Ника судорожно вздохнула и покачала головой. Я следил за каждым её жестом. В комнате – полутьма. Я бы предпочёл сейчас яркий, ослепляющий свет, как в хирургической операционной, чтобы ничего не упустить. Ни одно движение, ни малейшее изменение в её лице.

– А как поживает твоя невеста, Стефан? – вскинулась она, как боевой петушок. Подбородком дёрнула, губы сжала, глазами сверкнула. Огромные глаза на исхудалом личике.

«Светится», – снова подумал я, и острая жалость вошла безумно длинной и острой иглой в сердце, но я никак не мог собой совладать. Не сейчас, когда из меня, как из прохудившейся цистерны, лился чистый концентрат сумасшедше яростных эмоций, что ломали, крушили, пробивали бреши в прочной стали и рвались наружу, сметая всё на своём пути.

– Вот и расскажи, как ты поживаешь, Ника, – прошипел сквозь стиснутые зубы и ткнул пальцем в её обнажённую грудь. – У меня только одна невеста – ты.

– Неужели? – сверлила она меня взглядом. – А как же Хельга? Ребёнка ей ветром надуло? Она же беременная. Зачем тебе нужен мой ребёнок, Стефан?

– Понятия не имею, что ей там надуло и чем, мне это неинтересно.

– Какая безответственность! – ударила она меня раскрытой ладонью в грудь. Звук вышел громким, будто сырой кусок мяса о гладкую столешницу шлёпнул. Не больно, но задевают её пренебрежение и осуждение.

–Не увиливай! Отвечай на мои вопросы!

– А ты на мои! – подскакивает она на скрипучем диване, который мы совсем недавно расшатывали так, что соседям впору по батареям стучать.

Мы дышим рвано, друг друга глазами поедаем. Ни она, ни я уступать не хотим друг другу. Стоп-кран сорван.

Кто б подумал… я ведь ехал, речь сочинял. А сейчас смотрю на Нику и то ли придушить хочу, то ли зацеловать, то ли снова трахнуть. А рассказывать, как тосковал по ней, идиот, не желаю. Она тут с Томазо развлекалась, пока я там с ума сходил.

Но есть некоторые точки, что надо бы расставить здесь и сейчас.

– Ольга никогда не была моей невестой, – пытаюсь совладать с собой. Голос звучит почти нормально, но дышать до сих пор тяжело – грудь рвёт, будто мы в горах, и воздух разрежен. – Нам было удобно вдвоём. Это она скорее была «невеста», – рисую я пальцами кавычки, – по договору. Удобное приобретение. Как и я для неё. А то, что она наплела тебе, – чушь. И если бы ты не подсыпала мне в кофе той гадости, не нужно было бы сбегать от меня хрен знает куда. Я бы тебя не отпустил, слышишь?

– А я тебя спрашивать не собиралась, понял? – вторит она мне. – И быть не пойми кем не желаю, усёк? Фиктивной невестой, подсадной уткой, девочкой для битья, орудием мести – не ко мне. Второй или десятой женой падишаха быть мне претит, а шлюхой – так тем более.

Я вдруг понял, что почти сломался.

Зачем она так? Неужели она именно это чувствовала, когда была со мной рядом? Я настолько ей ненавистен? Но вслух об этом спрашивать не стал. Не хотел выглядеть жалким попрошайкой, что ползает у её ног, вымаливая внимание.

– А я не желаю быть объектом мести и ненависти. Встретилась с братом? Что-то не заметил я ваших тёплых семейных отношений. Ни ты к нему, ни он к тебе. Ты его разочаровала, не пустив пулю мне в лоб? Так я давал тебе шанс всё исправить. Почему же ты не воспользовалась им, Ника?

Она вдруг судорожно ловит воздух ртом, черты лица искажаются страданием. Ника опускает плечи, словно сдувается. А затем поднимает глаза.

– Потому что поняла: ненависть – это не то, чем я хочу жить. Я хотела, чтобы ты был счастлив, Стефан. Жил так, чтобы обстоятельства не выкручивали тебе руки. Чтобы ты делал то, что хочешь сам, а не потому что так выгоднее или на пользу какому-то великому делу.

Она была такой одинокой, на этой неказистой постели, скомканном покрывале, где несколько минут назад мы любили друг друга. Хотя, наверное, это всё же выглядело, как трахались, совокуплялись, отдаваясь животным инстинктам. Но я всё же хотел, чтобы это было не так. Или не совсем так.

– Так сделай меня счастливым, Ника, – проговорил я хрипло, – или не можешь? Не хочешь? Почему вечно что-то стоит между нами?

Я потянулся к ней. Прикоснулся к плечам, вдохнул запах лесных ягод – она пахла так же, даже Италия не смогла украсть у неё этот её индивидуальный запах чистоты и невинной уже грешности. Это я сделал её грешной. В моих руках она стала женщиной, научилась получать удовольствие, кричать в экстазе.

Я вдруг решил больше не думать о тех вопросах, на которые она не ответила. Может, так тоже правильно.

В моей жизни была Ольга да и хрен знает, кто только ни был. Ну пусть в её были Инденберг и этот долбанный Томазо – всё равно это ничего не меняет для меня. И я, кажется, предпочту догадываться, чем знать об этом наверняка. Пусть лучше молчит.

– Иди ко мне, – прошептал я ей прямо в растрёпанные волосы. Нашёл её губы. Вложил в поцелуй всю нежность и тоску.

Просто будь со мной, – хотел сказать, но не смог.

Просто не отталкивай, – кричал, но не издал ни звука.

Слишком всё сложно, а я, такой большой и сильный, не готов услышать откровения.

Лучше я повяжу её по рукам и ногам. Сделаю своей. Заставлю дышать моим воздухом, чтобы отравилась и привыкла.

Подарю ей ребёнка, чтобы с ней всегда была часть меня.

Очарую, покажу истинную сторону вожделения, чтобы ей больше не хотелось ни на кого смотреть и вспоминать, сравнивать и выбирать.

У неё нет выбора. Есть я. И пусть она это знает и понимает.

Я не намерен сдаваться. Не для того я бросил всё, чтобы она меня оттолкнула. Я ей этого просто-напросто не дам сделать.

Вряд ли опыт проиграет юности. Именно на это я решил сделать ставки.