Глава 17

Глава 17

Стефан

Сегодня важный день: я еду к Владу Астафьеву.

Но если смотреть на всё, что происходит, нет каких-то незначительных или ненужных дней для нас с Никой. В каждом есть свой смысл. Каждый из них чем-то запомнился, отложился в памяти, достоин того, чтобы о нём помнили.

Мы прожили вместе чуть больше месяца. Удивительное время, отпущенное нам для того, чтобы многое решить и понять.

Через день после нашего переезда в дом, Ника всё же встретилась с Томазо, когда мы приехали, чтобы забрать её вещи, а я, скрипнув зубами, позволил ей попрощаться.

Я смотрел на этого молодого кудрявого студента, ловил в его взгляде тоску, и понимал его. Но не принимал, нет. Я уговаривал себя: перевёрнутая страница. Ника моя. И никто не вклинится между нами. Не позволю. Сделаю всё, чтобы этого не случилось.

Ещё через три дня выяснилось, что Ника не беременная. Я не дрогнул, сделал вид, что меня это не огорчило, а сам прислушивался к ощущениям. Так ли это важно? И честно ли по отношению к Нике?

До этого я как-то не особо мнения её спрашивал. Всё решал сам. Эгоистично, по праву старшего и потому что считал, что лучше знаю, что мне от жизни нужно. Мне. Что думает об этом Ника, я не интересовался.

Может, потому что трусил. И гнал от себя мысли, что она заупрямится. Но беременность не наступила и во второй раз, и снова меня начали одолевать всякие разные сомнения.

Она тогда вполне могла сделать аборт. А мне приходилось верить ей на слово. Это, безусловно, можно проверить, но у нас и без того не так уж много доверия, а поэтому подрывать то, что хоть как-то стабилизировалось, я не собирался.

Ника может предохраняться втайне от меня, чтобы не огорчать. Или чтобы не беременеть, а мне об этом знать вовсе не обязательно.

Высказывать собственные подозрения я не спешил. Всё по той же причине, по которой не потащил её к гинекологу, чтобы удостовериться, была ли она беременна.

Мне нужно было время. Разобраться. Подумать. Понять и принять.

В тот день, когда мы переступили порог нашего дома, у нас состоялся тяжёлый разговор. И снова всё упёрлось в то, что я был откровенен, Ника – нет.

Я рассказал всё, что было связано с Ольгой. И о том, что она действительно беременная, тоже не промолчал.

– Я не знаю, что ею движет. Зачем ей понадобилось выйти за меня замуж, – невольно сказал то, над чем ломал голову.

Ника сидела притихшая и сосредоточенная. А я всё пытался высмотреть в её нахмуренных бровях какой-то знак, понимание или решение, которое нередко находит кто-то другой, пока ты зашорен и встал в тупик.

– Дети ведь не виноваты? – спросила она после долгих раздумий. А потом со вздохом добавила: – Я, наверное, страшный человек, но мне её не жаль. И даже ребёнка не очень. Но я знаю, что такое быть сиротой, не знать ни отца, ни матери. Я бы такой судьбы не хотела никому. И, может, всё гораздо проще, Стефан? Вдруг она тебя любит? И в этом всё объяснение?

Девушка. Романтика в заднице. Девочка, которой хочется верить в чудеса, что в жизни нашей – большая редкость. Нет, Ольгой двигало нечто иное, но пока я не мог уловить, что её заставляло настырно преследовать меня.

Не сказал я Нике об угрозах в её сторону. Ни к чему. И, безусловно, спрятать бы Нику от всего мира подальше. Но я не мог быть уверен в том, что её не достанут здесь или ещё в каком-то супер-пупер надёжном месте. Лучше уж рядом. На виду. Чтобы всегда знать, где она и с кем.

– Это Инденберг помог тебе скрыться? – спросил я в лоб.

По глазам я видел: он. Вслух же моя шифровальщица сказала другое:

– Пусть это останется тайной. Могу сказать одно: это Влад позаботился, чтобы я смогла покинуть страну. Он считает, что мне было небезопасно оставаться, а я… просто хотела быть подальше.

– От меня, – уточнил я с какой-то болезненной тягой узнать её истинные мотивы, хотя и так знал ответ. Она мне его уже озвучила не раз. И всё же.

– От тебя, – больше не лукавит она.

– Хотела как лучше, – продолжил препарировать запутанный клубок наших отношений.

– Хотела, – снова не возражает Ника.

– А теперь ничего не получится без меня, – я будто торжествую, понимая, что никуда она от меня не денется. Это какое-то мелкое чувство, низкое, злорадное. Я сам себя ненавижу за это, но продолжаю радоваться, потому что Ника сидит рядом и смотрит на меня.

Кажется, она всё понимает, и я ей обещаю:

– Настанет день, когда никакие тайны не будут стоять между нами. Будет время, когда мне покажется всё, что ты не договариваешь сейчас, чушью и безделицей, не стоящей внимания. А пока просто давай шагать вместе.

– Далеко? – спрашивает она с грустной улыбкой.

«Навсегда», – хочется припечатать и оставить последнее слово за собой, заткнув ей рот поцелуем. Но даже я понимаю: секс может решить многое, но поверхностно. Заполировать неровности и шероховатости, а царапины всё равно никуда не денутся. И секреты из-под тщательно обработанной поверхности не исчезнут.

– Посмотрим, – делаю вид, что действительно готов обдумывать маршрут, в то время как знаю, что путь лишь один: с ней. И направление вовсе не важно.

Больше мы не возвращались к разговорам на тягостные темы. Но вышло, что Ника не доверилась до конца, и я не совсем честным с ней был, так и не рассказав, почему уехал и праздно торчу, шатаюсь по Италии.

А она осторожно спрашивала пару раз. Я сделал вид, что оглох. В третий раз она пошутила по поводу моей нищеты. Я улыбнулся в ответ и заявил, что в понятие «нищий» вкладываю несколько иные параметры, чем она. В общем, в таком ритме мы и двигались.

Днём Ника училась. Я висел на телефоне, в интернете и руководил остатками своей «гордости» удалённо. Всё шло по плану, но в любой момент могло взлететь на воздух. Это я тоже понимал, как никто другой.

Вечерами мы ужинали, бродили, посещали исторические места, без конца соприкасаясь друг с другом. А по ночам мы запирались в спальне и вместе сходили с ума. День за днём. Из ночи в ночь. Иногда и утро прихватывали.

– Ник, может, ты не хочешь ребёнка? – спросил я её этой ночью, прижимая к себе, разомлевшую и обессиленную.

Спросил и проклял свой язык. Зачем? Лучше ничего не знать. Если она сейчас промолчит или ответит уклончиво, я снова буду мучиться и подозревать её во всех грехах, даже в тех, что она не совершала.

Она лежала на моём плече долго. Водила пальцами по груди, и с каждой секундой её молчания я умирал.

– Знаешь, – сказала она, пряча лицо за волосами. Есть у неё такая привычка – отгораживаться от мира, словно это защищает или спасает. Но, наверное, Нике было легче от осознания, что есть у неё ширма. Юркнул – и спрятался от страхов и неуверенности, – в тот день я впервые за много лет расплакалась. Думала, уже никогда не смогу. Я верила, что не одна, а поэтому смогу выжить.

– Думала, что украла у меня ребёнка? – стиснул кулаки, но постарался дышать ровно.

– Думала, что у меня навсегда останется часть тебя. Поэтому не мучайся. Если ему суждено появиться, он обязательно будет.

– Он?.. Я думал, это будет девочка, наследница фамильных драгоценностей, – провёл пальцами по её шее, намекая на бусы матери, которые она маниакально снимала перед тем, как лечь в постель. Нике всё казалось, что с ними что-то случится.

– Он – это ребёнок. Я буду любить его хоть мальчика, хоть девочку. И обязательно найду, что передать по наследству сыну. Даже если ты обидишься и зажмёшь наследство.

– Я тоже буду любить его. Её. Не важно. Нашего малыша, – наконец-то развязал я ещё один узел, что мешал мне спокойно жить.

Нет, иногда всё же полезно задавать вопросы, на которые страшишься услышать ответ. Как оказалось, страхи бывают лишними, а услышанное – приятным. Да что там – крышу сносит.

Может, поэтому, проводив Нику утром на занятия, я решил: пора. Поза страуса – это последняя стадия сумасшествия, абсолютно мне не свойственная.

Я ехал, чтобы увидеть Влада. Увидеть и поговорить.

Я нашёл его на берегу моря. Он сидел и смотрел на волны. Уже тепло, но ещё не совсем сезон.

Со спины – всё тот же Влад, которого я знал когда-то.

Мы, наверное, изменились. Не просто стали старше. Но когда себя видишь каждый день в зеркале, то печать времени не столь очевидна.

Да, я видел его фотографии. Но это не одно и то же: на фото Влад всегда получался гораздо лучше, чем в жизни. Думаю, это у него осталось.

– Здравствуй, Влад, – поприветствовал его тихо. Близко подходить не стал. Кто знает, как он отреагирует.

– Приехал всё же, – ответил он насмешливо и кинул камень в воду. На меня не обернулся, не посмотрел.

Будто знал, что я появлюсь. Ни удивления, ни испуга – ничего.

– Приехал, – ответил ему и сел рядом. Как-то так правильно показалось. Тоже камень запустил, смотрел, как он скачет и тонет.

Мы точно так же, – подумалось, – скачем, пока хватает сил, а потом идём на дно. Кто раньше, кто позже, но неизбежно.

Думать об этом не хотелось, но подобные мысли лезли в голову. А мы сидели с Астафьевым плечом к плечу, как когда-то, и я не чувствовал к нему ни гнева, ни злобы. Ненависть испарилась без следа. Годы, как волны, смыли следы на песке нашей дружбы и жизни. Немного горечи осталось, но больше нам нечего было делить. Почти.

Есть люди, которые проходят через твою судьбу и ничего не оставляют после себя. У нас с Владом было не так. Совершенно по-другому. Слишком много всего между нами было и остаётся до сих пор. Может, поэтому я всё же решил его увидеть.

– Говори уже, чего хотел, и проваливай, – в голосе Астафьева – ленивая заторможенность. – А вообще нет. Не проваливай, пока я тебе пистон не вставлю.

Я всё же поворачиваю голову и смотрю на него. Изменился, конечно. Черты резче стали, морщины у глаз и губ прорезались. А ещё он загорел до черноты. Загар, кажется, въелся ему в кожу. Посмотришь со стороны – настоящий Винченце, нет ничего от русского Влада.

– Обидишь сестру – голову тебе снесу, без шуток. Я даже в страшном сне подумать не мог, что ты и она… А теперь впору от бессилия локоть укусить и не получается.

– Я тебе спасибо сказать хотел, – вот совершенно точно этого я делать не собирался. Но, бывает, непрошенные мысли с языка сами срываются.

Астафьев тоже не ожидал, от моря оторвал взгляд, смотрит ошарашенно.

– Хоть ты и козёл первостатейный. Морду бы тебе набить, чтобы не смел вкладывать в детский неокрепший ум собственную ненависть. Но не будь этого, мы бы с Никой никогда не встретились. Так что благодарю.

– Я тогда невменяемый был. Сдохнуть хотелось. Но ты прав. Нельзя было так. Просто у меня никого не осталось. Только Ника. Маленький человечек, который меня любил. А я… всё испортил. Хоть и пытался сделать всё, чтобы уберечь её, спрятать подальше. Может, надо было с собой забрать. Но это на тот момент было невозможно. Исчезнуть одному легче. А с ребёнком и старой бабулькой – в разы сложнее и небезопасно. Мне на твои благодарности насрать, Стефан. И на тебя большую кучу положить. А за Нику я глотку порву. Любому.

– Даже матери? – постарался спросить нейтрально, но вышло, как будто ворон каркнул, накликивая беду. Сердце сжалось в груди.

– Даже ей, – ответил Влад после долгой паузы. – Ей – в первую очередь. За всё, что она уничтожила и сломала. И уж Нику я точно не собираюсь ей отдавать. А поэтому и ты сто раз подумай: если она для тебя слишком мало значит или если у тебя не хватает огня, чтобы гореть рядом, как положено, лучше оставь её в покое. Пусть переживёт тебя, как вирус, исцелится и сможет жить дальше. В безопасности. А то слишком уж дохера вокруг тебя непоняток.

– Что значит: гореть как положено? – для меня это не праздный вопрос.

– Это значит, что она не игрушка и не очередная девушка, которой можно голову морочить, а потом вдруг решить, что она «не то», «не достойна», «разочаровался», – сверкнул на меня взглядом Влад, и я наконец-то поймал в нём искру жизни, его настоящего характера, который всегда был эмоционально-взрывным, слегка нестабильным, но очень крепким и стрессоустойчивым.

– Тогда можешь спать спокойно, – кивнул я в такт собственным ощущениям. – Ника – моя. Я никому не позволю её обидеть. И она не игрушка.

– Другим не позволишь. А что на счёт тебя? – впивается взглядом в меня Влад. – Ты ж как таран, Стеф. Ты ж прёшь, не разбирая дороги. Давишь всех, кто слабее. А Ника хрупкая, впечатлительная, тонкая.

– Ты её не знаешь, – качаю головой, невольно улыбаясь. – В ней такой стержень, что впору нам шляпу снять, Влад. Она способна залечь с винтовкой на крыше дома, чтобы пустить пулю в сердце врага. Она способна свалить с ног сильного мужика, чтобы порвать всё и уйти, потому что так решила. Так что не думай, что Ника осталась ребёнком, не способным за себя постоять. А всё остальное – моя забота теперь. Я женюсь на Нике, Влад.

– Пришёл благословения попросить? – улыбка у Влада мерзкая. Кажется, его всё это задевает.

– Нет. Пришёл узнать, зачем ты пытаешься меня свалить. Или убить.

Влад смеётся громко, от души, запрокинув лицо к синему небу, что, кажется, падает нам на головы.

Здесь, у моря, очень красиво, но я не могу понять, зачем он изо дня в день бередит рану, которая, судя по всему, и не собирается затягиваться. Я бы не смог. Это… мазохизм. Изо дня в день переживать то, что случилось много лет назад. Застрять во времени и разговаривать с призраками, не давая новым событиям заполнить жизненную шкалу и похоронить наконец-то то, что уже давным-давно ушло в небытие.

– Ты мне безразличен, Нейман. Что бы ты там ни насочинял за эти годы. Твоя бурная жизнь меня не интересовала. До тех пор, пока вы не пересеклись с Никой. Может, я немного и потрепал тебе нервишки, но не очень преуспел – раз, и Нику отгородить от всего не смог – два. Сложно руководить столь деликатными вопросами издалека. Гораздо проще приехать и решить многое на месте.

– Приехать ты не решился, – сухо заметил я, начиная ощущать, как поднимается изнутри раздражение.

– Нет, – согласился Влад. – Струсил, – добавил почти равнодушно. – И Нику уберечь не смог, к сожалению. Она слишком приметная. А ты вовсю постарался, чтобы привлечь к ней внимание. И то, что она якобы умерла, мало помогло. Так что теперь тебе с этим жить. Ты же не собираешься отсиживаться и прятаться?

Он смотрит на меня многозначительно. Я молчу, пытаясь переварить то, что он сказал. Одно дело догадываться, другое дело – знать наверняка.

– Не собираешься. И Нику потянешь за собой. Всё одно к одному, бывший друг Стеф. Иногда я малодушно думаю, почему ты тогда не понял всё правильно, не сделал нужные выводы, не сложил два плюс два и не грохнул её вместо отца, который если и был виноват в бедах твоей семьи, то косвенно.

Я закрыл глаза и мысленно посчитал до десяти. Воздух с трудом входил в лёгкие. Внутри всё горело.

– А я иногда думаю: куда делся Влад Астафьев? Тот, что умел рисковать, идти по жизни легко. Тот, что способен был защитить и оградить от насмешек ранимого ботана, не способного постоять за себя. Где тот парень, который умел жить, как никто другой?

Влад снова подбирает камень и кидает его в море.

– Остался там, в ванной, полной крови. С девушкой, которая любила жизнь и которая рассталась с ней не по своей воле – я уверен. Не хватило сил пойти за нею вслед. Духу не хватило. Ни на настоящую смерть, ни на то, чтобы обуздать женщину, что когда-то меня родила.

– Может, наконец, это повод прийти наконец-то в себя и стать мужчиной?

Я не имел права спрашивать об этом. И подталкивать к каким-то решениям – тоже. У него своя жизнь. И будь его мать трижды исчадием ада, я способен с нею справиться и без Влада.

Дело было совершенно в другом. В девушке, что одним взглядом переворачивала мне душу. Ради неё, а не ради себя, я приехал сегодня, чтобы встретиться с Астафьевым. Потому что понимал: он очень много значил для неё. И то, что они не поговорили толком, отгородились друг от друга, Нику мучает, пусть она и не выказывает этого явно.

– Ты не понимаешь, о чём просишь, – бормочет Астафьев себе под нос и горбится. Плечи его опускаются. Действительно сломлен. И от этого на душе становится совсем пусто, как в жаркой пустыне, где только песок и горячий ветер завывает.

– Я ни о чём не прошу, Влад. Я просто хотел бы, чтобы вы с Никой перестали сторониться друг друга. У неё кроме тебя больше никого нет из родных. Есть моменты, когда мы не можем уберечь от потрясений, жизненных драм и событий, что идут за нами по пятам, преследуют и делают больно. Ты можешь её упаковать в вату и спрятать. Но однажды кто-то может найти твой клад и безжалостно его разбить. Тебя не будет рядом. Тебя вдруг не станет. И никто не сможет позаботиться о том, что по-настоящему тебе дорого.

Влад молчал. Снова смотрел вдаль.

Бесполезное это дело – стучать в дверь, которую никто и не собирался для тебя отпирать. Но я всё же не смолчал.

– Подумай, Влад, – сказал я, поднимаясь.

– Не бойся, я тебя больше не трону! – крикнул он мне вслед. Я обернулся.

– А я и не боюсь и не боялся. Я б хотел, чтобы ты понял: я приходил из-за Ники больше да чтобы в глаза тебе посмотреть. Ну и – не скрою – понять кое-что для себя. Хотел просто убедиться: ты или не ты. А всё остальное я как-нибудь решу.

Не знаю, что мелькнуло в его взгляде – мимолётно, но вполне осязаемо. Мне не хотелось ковыряться в Винченце Фабио Костанелле. Именно им стал этот человек для меня. Потому что Влад Астафьев жить не захотел, сделал свой выбор.

А мне предстояло сделать собственные выводы о тайном «поклоннике», что мечтал меня и свалить, и убить.

Это был не Влад. Я ему верил.

Скорее всего, это была не его мать.

Тучи над моей головой сгустились ещё до появления Ники, которая с вполне могла привлечь внимание Тамары астафьевскими глазами. Но выпады Тамары с вероятностью в девяносто процентов нацелены на Нику. Хоть я и не исключал поползновений и с её стороны.

Вопрос «кто» оставался открытым. И, как правильно заметил Влад, издалека ничего не решить.

Пора было возвращаться домой.