Глава 19

Глава 19

Ника

Это похоже на сумасшедший калейдоскоп, когда узоры меняются с бешеной скоростью, а ты не успеваешь не то, чтобы их красоту оценить, но и вообще не охватываешь весь спектр новых картинок.

Кажется, я «онейманилась» – научилась жить размеренно, подстраиваясь под ритм жизни Стефана. Его молодая не совсем копия меня напрягала. Слишком бурный, подвижный, болтливый. Уже через полчаса общения я пыталась не сжимать пальцами виски – там пульсировало болью.

И когда Илья наконец-то свалил, съев и выпив всё, до чего дотягивались его руки, я с облегчением вздохнула. А когда Стефан притянул меня к себе, расслабилась, прижимаясь к его надёжной груди, и закрыла глаза.

– Устала? – ведёт он губами по шее, а я покрываюсь мурашками, чувствую пульсацию внутри себя. Он мечтал сделать вот так – я видела. Кажется, настаёт время, когда между парой сложно скрывать подобные импульсы. Порой достаточно взгляда, чтобы понять, о чём твой мужчина думает.

– Немножко, – слегка лукавлю.

Я жутко устала: перелёт, Илья Нейман, новая квартира, не совсем понятные мне разговоры. Но я понимала, что так будет. А ещё я осознавала, что период затишья, спокойствия остался там, в жаркой и свободной Италии. А здесь всё по-другому. Но даже если б у меня был выбор, я бы всё равно вернулась. Или осталась, если бы Стефан так решил.

Я не хотела и не могла жить без него. Это одновременно пугало и кружило голову. Я повернулась в его руках, посмотрела в глаза, ощутила жадный вкус поцелуя и вздох облегчения.

– Я соскучился, – прошептал он и провёл костяшками пальцев по моей щеке. И это признание – как толчок, как сигнал, что срывает предохранительные барьеры.

Всё, что происходит потом, – импульс, неподвластный разуму. Миг, когда у тела – собственная свобода действий, подчинённая жгучему, почти непереносимому желанию.

Я рву пряжку ремня – резко, почти по-мужски. Это не я, нет, а какая-то незнакомая мне Ника, живущая в моём теле и действующая властно, раскованно, грубовато.

Я веду рукой по члену – напряжённому, великолепному, горячему. Он прекрасен и отзывчив – слегка дёргается, тычась головкой в мою ладонь. Ещё сквозь бельё, и это понимание наполняет меня эйфорической радостью, предвкушением, от которого учащённо бьётся сердце в груди, чуть подрагивают пальцы, пульсируют губы.

Я высвобождаю его и наконец-то прикасаюсь к нежной коже. Снова ловлю вздох Стефана, а затем встаю на колени. Впервые. И эта поза не кажется мне ни униженной, ни рабской. Наоборот: я чувствую себя слишком смелой и свободной.

Я хочу это сделать, но не спешу. Одной рукой веду по каменному прессу живота, а другой ласкаю член – веду вверх вниз, приоткрывая головку.

– Ника, – не знаю почему, но Стефан касается моих плеч и хочет меня поднять. Я мотаю головой.

– Не надо. Я хочу, – говорю, не поднимая глаз. У меня есть на что смотреть. При свете дня любоваться.

И мой железный Нейман сдаётся. А я прикасаюсь губами к нежной головке, пробую своего мужчину на вкус. Веду языком, слизывая капельку смазки, обхватываю губами глубже и прикрываю глаза, чтобы полностью отдаться ощущениям.

У меня это впервые, и я понимаю, что не смогу быть ни умелой, ни до конца раскованной. Но всё, что я делаю, как бы ни странно это звучало, идёт от души, от самого сердца, искренне. Потому что я так хочу. Мне нравится. Потому что это мой Нейман высится сейчас горой рядом.

Я даже не пытаюсь анализировать или делать всё правильно. Действую наугад, как ведёт меня инстинкт. Но, кажется, Стефану нравится – я слышу это по его судорожным вздохам, чувствую по тому, как его пальцы притягивают мою голову ближе и пытаются руководить.

Я иду за ним – снова ведомая и одновременно ведущая. Новый опыт, новые ощущения, что откликаются во мне, будят бурю, обостряют чувства и нарастающее вожделение.

Когда он содрогается в оргазме, я, не задумываясь, принимаю его всего. Новый вкус – терпкий, пахнущий мускусом, немного морем и сексом. Запах, который, как мне кажется, катится за нами шлейфом.

Я иногда думаю: его вполне улавливают окружающие, но мне настолько плевать, что я даже не смущаюсь. Это какое-то странное состояние, когда я почти всегда готова откликнуться, поддаться призыву, отдаться, принять Стефана всего, без остатка, не заботясь о последствиях.

Да у нас, кажется, даже наоборот: мы очень хотим последствий. У меня на это свои причины и соображения. Они не изменились с тех пор, когда я уходила от Неймана почти в никуда.

– Девочка моя, – шепчет порывисто Нейман, подхватывает меня, поднимает, прижимает к себе и целует рваными, острыми поцелуями, в которых снова нечто новое: порывистость, благодарность, избыток чувств. Ещё один осколок Неймана, которого я не знаю.

В этот миг он для меня лучший, искренний, словно мальчишка. В такие мгновения я не чувствую, что он старше, опытнее, мудрее. В языке тела мы на равных. А в изъявлении чувств он, наверное, ещё моложе, чем я. Мужчина, что прятал всё это в себе очень и очень долго, и поэтому пытается научиться их проживать, пропускать через себя, дарить, как может, но толком не умеет…

Мы стоим, обнявшись, минуту или больше. Во мне пульсом бьётся желание, но я не чувствую неудовлетворения. Я полна новыми эмоциями.

Если раньше я считала, что это унизительно и противно – касаться мужчину ртом, то сейчас у меня другое мнение.

Всё дело в мужчине. Если он твой, то нет никаких запретов и барьеров. Любые эксперименты будут нравиться, если не вызывают отторжения. Мне, наверное, никогда не понравится боль. Но, к счастью, мой Стефан и не проявляет склонностей жесткачить. И, может, потому, что мы совпадаем в предпочтениях, он становится ещё ближе и понятнее даже там, где не всё завязано на физиологии.

– Пойдём-ка в душ, – подхватывает он меня на руки. – Заодно и обследуем территорию, что нам досталась. Я должен понимать, что значит быть нищим.

Он немного язвит над собой, но я чувствую: где-то очень глубоко поднимает в нём голову неуверенность, которую без микроскопа не разглядеть, но я замечаю её. И во взгляде – тоже. Мой Нейман украдкой изучает, как я ко всему, что сейчас с нами происходит, отношусь.

Я пока не спешу его успокаивать. Пусть адаптируется, иначе все мои слова, даже самые искренние, могут трактоваться, как жалость. А такие мужчины, как Стефан, вообще её не переносят.

Не знаю, что он ожидал увидеть. Наверное, доисторическую ванную с ржавыми разводами и сколотой эмалью, но ванная комната достаточно просторная для такой квартиры, и вся сантехника – новая. Смеситель сверкает, ванная ослепляет белизной. Джакузи, конечно, здесь нет, но зато всё остальное – очень качественное.

Я слышу, как Стефан выдыхает. Не очень слышно, но я улавливаю, потому что настроена на него, ловлю малейшие смены настроения.

Полотенца тоже новые, пушистые, дорогие. Почти всё так, как он привык. Поэтому не вижу причин для огорчений.

Ванную мы принимаем вместе. Мы часто так делаем. Так спокойно и надёжно в его объятиях. Я даже засыпаю, умиротворённая, расслабленная, размякшая.

Это какая-то лениво-тяжёлая дрёма, когда ни руки, ни ноги не слушаются. Ладони Стефана на моём теле. Его забота. Я никогда не думала, что он будет мыть меня как ребёнка – бережно, но не совсем ловко, особенно поначалу. Однако с каждым разом у него получается всё лучше и увереннее. Он даже голову способен мне вымыть. Ему нравится возиться с моими волосами, пропускать их сквозь пальцы. Он не любит расчёсывать – боится причинить боль, а в целом я не ожидала, что ледяной Нейман может быть таким.

– Спи, – кутает он меня в необъятное махровое полотенце и относит в спальню.

Зря Стефан хмурился. Здесь же ремонт сделан, мебель новая. Может, не такая элитно-шикарная, как он привык, но всё равно – лучше, чем многие горожане средней руки могут себе позволить.

Я ему об этом не говорю. Мне действительно лучше выспаться. А позже мы во всём разберёмся. Постепенно. Но сквозь сон я слышу, как у Стефана звонит телефон.

– Да! – говорит он отрывисто и властно. Голосом, от которого я почти успела отвыкнуть. И по этому ледяному тону я окончательно понимаю: мы вернулись домой. Ничего не будет так, как прежде, но я привыкну, обязательно.

Подстроюсь под новые обстоятельства.

Лишь бы Стефану было хорошо.

Стефан

– Зайди в кабинет, – командует мелкий террорист. У меня стойкое ощущение, что он подглядывает за нами, и ставлю себе пунктом номер один – проверить это «элитное» жильё на наличие внутренних камер и прочих штучек, что юный гений вполне мог натыкать для собственного удовольствия.

Меня не коробит его активность. Я просто привык к замкнутости и уединённости, и не собираюсь ничего менять из привычных для меня вещей.

Илья больше не дурачится. Голос у него отрывистый и деловой. Он сейчас смахивает на меня, только помладше. И, наверное, я бы не желал ему такой судьбы, когда превращаешься в кусок льда и перестаёшь чувствовать, становишься не пойми чем.

Комната очень похожа на привычный для меня кабинет. Да и вообще… на контрасте я погорячился с оценкой этой квартиры. Не евроремонт, не огромное пространство, а во всём остальном – достаточно функциональное жильё. Нужно адаптироваться к новым реалиям и не обращать внимания.

Лишь бы Нике было хорошо.

– Ты там не уснул? – прорывается сквозь думы голос Ильи. – Я при Нике о самом главном говорить не стал. Незачем девушку тревожить. И чем меньше знает, тем лучше спит – аксиома избитая, но действенная.

Всё же недаром он штаны в школе протирал. Даже что такое аксиома помнит. Рейтинги племянника стремительно взлетали вверх, как девки, что, задрав юбки, неслись по воде. Я представил эту картину и ухмыльнулся.

– Ты о чём думаешь, дядя? – преисполнился подозрительности Нейман-младший.

– О тебе, – ни буквой не солгал я. – Я не уснул, слушаю тебя внимательно.

– В кабинете? – уточнил этот зануда.

– Да, – я само терпение и выдержка.

– Здесь полнейшая звукоизоляция, так что пользуйся и не благодари. Хотя, возможно, на некоторое вознаграждение я всё же претендую, но об этом мы поговорим позже. Теперь инструкции. Два телефона с новыми номерами – в верхнем ящике стола. Смените свои, незачем их использовать. Как говорится, померла так померла, начинаем жизнь с нуля. Это первое.

Кажется, кто-то упивался своей ролью великого шпиона. Но я готов его выслушать вполне серьёзно, потому что не так уж много людей осталось, на которых я мог бы положиться на все сто процентов. В Илье, пусть он и оболтус, я не сомневался.

– Второе. Я б твоего Данилу уволил без суда и следствия, но он не мой безопасник, поэтому чисто высказываю свои сомнения на счёт его компетентности и прочих деловых качеств.

Приплыли. Но я пока молчу.

– Третье. Я Данку нашёл.

С этого можно было бы начать.

– Только до неё не доберёшься, – тянет кота за яйца Илья. А я продолжаю молчать, стиснув зубы. – Она с Инденбергом, – говорит он так, будто пытается донести до меня тайну мироздания по большому секрету. И почему я не удивлён? – И к ней, блин, не подступишься, прикинь?

Прикидываю. Засранка. И Ника тоже. Две дурочки. Кажется, я начинал закипать.

– И насчёт брата-близнеца я был прав! Их двое! – теперь он торжественен, как регистратор в ЗАГСе.

– Илья, – наконец-то подал я голос и постарался вложить в него не только лёд, но и зловещее предупреждение, – я запрещаю тебе влезать во всё это, слышишь? Это не компьютерные игры, если ты понимаешь, о чём я.

– Ты прав, дядя! – упивался восторгом юный дуралей. – Это круче во сто крат! И это ж ещё не всё! Я тут за твоей бывшей присмотрел.

– Илья! – буквально прорычал я, чувствуя, что ещё немного – и раздавлю телефон нахрен.

– Ты не переживай, нас не подслушивают. У тебя тут стерильно всё, понимаешь? Лучшие технологии, чтобы ты понимал.

Господи, где клепают таких идиотов! Он напрочь отказывался меня слышать. Детский сад. А я, видимо, переоценил его гениальность. Точнее, недооценил, но суть дела это не меняет.

– Вернись, – приказал я, – вернись сейчас же, и мы поговорим один на один в этом, как ты утверждаешь, звуконепроницаемом бункере.

– Зачем? – включил подозрительность мой драгоценный племянник. Поздно, мелочь. Слишком поздно включать осторожность. Все возможные стоп-краны ты уже сорвал. По дурости своей и наивной неопытности.

– Давай ты всё же будешь делать то, что я скажу, хорошо?

– Ладно, о’кей, без проблем, – добавил он металла в голос и понизил температуру воздуха на несколько градусов. – Только учти: я уже давно вышел из того возраста, когда мне морали читают и в угол за провинности ставят. Я уже взрослый и вырос. К тому же, вполне способен самостоятельно распоряжаться собственной жизнью. Я, если ты забыл, давно совершеннолетний и сам себе режиссёр. Ни от кого не завишу.

– Я всё это учитывал, учитываю и буду учитывать. Но поговорить хочу с глазу на глаз, а не по дурацкому телефону.

Фыркнув, Илья отключился, а я попытался выровнять дыхание. Успокоиться. Есть вещи, которые выбивают меня из колеи, и, как бы я ни пытался строить из себя гранитный памятник, это не помогает.

Моё уязвимое место – семья. Люди, которые мне близки. Может, именно поэтому я много лет ни с кем из родственников не сближался. Пропускал юбилеи и рождение детей. Не посещал клановые посиделки и совместные выезды на природу.

Не могу сказать, что мы образцово-показательная семья. У Нейманов хватает скелетов в шкафах. Один дядя, который забрал меня после смерти родителей, чего только стоит. Те два года своей жизни я без содрогания вспоминаю только сейчас, когда полностью вычеркнул из памяти всё, что было с ним связано. Благо, эта скотина уже мертва, и мне абсолютно его не жаль.

Но Илья не «кто-то из Нейманов», кого я знаю плохо или смутно. Его отец – мой двоюродный брат. Один из тех, с кем я худо-бедно поддерживаю отношения, и подставлять под танк его сына я не намерен при любых раскладах. Но, на мою беду, гений нашего семейства вынырнул из своего мира именно в то время, когда вокруг меня закрутилась смертельная – не побоюсь этого слова – петля.

Он вошёл неслышно, как потусторонний бес.

– У меня ключи, – покрутил на пальце связку Илья. – И не проси, чтобы я их отдал. У кого-то должен быть доступ в сокровищницу. Мало ли что. И не переживай: врываться без спросу я не намерен. Только по приглашению царственных особ.

Всё играет, пока ещё не понимая всего идиотизма ситуации, что выпрыгнула из-за угла, как чья-то дурацкая шутка, но смехом и розыгрышем здесь и не пахло. В воздухе закручивались слишком суровые вихри. И то, что я «онищал», накала не уменьшило. Может, даже наоборот.

– Я хочу, чтобы ты прекратил заниматься самодеятельностью, – сказал я, как только мы закрылись в кабинете.

– Перестань, Стеф, – закатил глаза Илья. Ему, кажется, весело. – Не думаешь же ты, что в век технологий и прогресса я бегаю с лупой, как Шерлок Холмс? Особенно я. Есть для этого другие, более приятные способы получить информацию и не отсвечивать.

– В любом случае, я хочу знать всё. И желательно перед тем, как тебе что-то в голову стукнет, а ты, не зная броду, сунешься в воду, где сидят аллигаторы.

– Ну, понял, понял я, – поднимает он руки вверх. – Просто пока тебя не было, я кое-что пробил от скуки. По мелочи.

– Рассказывай, – как бы там ни было, всё рано его нужно выслушать. – Чем тебе Дан не угодил?

– Да странно он себя ведёт, Стеф, – крутит в руках дорогущую ручку Нейман-младший. – Подозрительно, я бы сказал. И пока ты был здесь, вроде всё он делал правильно. И Нику нашёл, и вообще. Грамотно вёл себя, профессионально. А как только исчез ты с горизонта, так стало твориться хрен знает что. По мелочам вроде бы, но нестыковки полезли. Он как будто лодку изнутри расшатывает. Пока толком не за что зацепиться. Да и я, знаешь ли, не настолько приближен к твоим делам и людям, чтобы видеть полностью всю картину.

– Я тебя услышал, – пытаюсь сидеть расслабленно, но внутри всё сжимается, звенит от тревоги.

Я и до этого ловил сигналы, которые мне не нравились в поведении Дана. Видимо, настало время не отстранить его, а приглядеться. Если он в чём-то замешан, я его поймаю.

– К Инденбергу не лезь, – получается чуть резче, чем положено, Илья недовольно щурится и сжимает губы. – Он Данку силой удерживает? – интересуюсь тут же и мысленно даю сам себе в лоб. Это, называется, «не лезь», а сам невольно провоцирую Илью к действиям. Кто знает, что в его умной голове творится.

– Силой, – фыркает Илья. Глаза у него становятся весёлыми. – Ты здорово её силой удержал? Там такое впечатление, что не он её, а она его за яйца схватила и держит в заложниках. Ты что, Данку нашу не знаешь? Да она кого хочешь с ума сведёт. Так что, думаю, она для Инденберга как кость в горле.

– Однако, он её не отпускает, – возражаю, прикидывая, что можно сделать.

– Или она не хочет от него уходить, – прикрывает Илья глаза и следит за мной из-под опущенных ресниц. Великий стратег, блин. На губах его блуждает кривая ухмылочка, которую можно трактовать однозначно.

– Ты на что намекаешь? – напрягаюсь, понимая, что меня накрывает тёмное облако непонятных эмоций. Или очень даже понятных. Я его придушу. Инденберга. Она же ребёнок совсем.

– Я не намекаю. Прямым текстом говорю. И, дядь Стеф, ты зверское выражение лица сними, ладно? Там ещё не понятно, кто кого изнасиловал.

Что-то я никак не мог представить Инденберга несчастным. Вообще не складывался пазл в моей голове. Но в чём-то Илья прав: Данка мастерски умела крутить мозги и делать нервы.

– Ладно, разберёмся, – попытался абстрагироваться я, но вот это всё из головы не шло. Никак не хотело укладываться.

– Она совершеннолетняя, если что, – попытался достучаться до меня Илья. – Рано или поздно это случается со всеми девчонками. У тебя Ника, знаешь ли, тоже не престарелая тётка.

Пусть лучше Нику он не трогает. Меня бесит его интерес к ней.

– Ты что-то говорил об Ольге, – напомнил я ему.

– Ах да. Ольга. Хельга. Высоцкая, – по слову выдавливал из себя наш гений, словно выуживал из себя нужную информацию. – Кажется, она не беременная, Стеф, – произнёс он, коршуном следя за моей реакцией.

Если Илья думал, что я расплачусь от счастья, то ошибался. Но, судя по тому, как он на меня смотрел, видимо, именно подобной реакции он и ожидал.

– С чего ты взял? – теперь настала моя очередь следить за ним пристально.

– Бухает она, – охотно делится информацией Илюха. – Ну, какая нормальная женщина, будучи в положении, станет надираться? А твоя вроде норм всегда выглядела, а тут прям капец – океан скорби и разнузданной ярости.

– У неё живот растёт, – сказал я очевидное и поймал полный жалости взгляд меньшего отпрыска нашего семейства.

– Стеф, ты будто в Средневековье родился, дремучий чересчур. А в наш век высоких технологий пузо приделать – тьфу. Морочит она тебе голову непонятно по каким мотивам. И папулька её бурную деятельность развернул. Кто, думаешь, кинулся скупать твои акции?

Ничуть не удивлён. Может, теперь нет нужды заставлять Ольгу выходить за меня замуж? Но всё равно что-то не сходилось. Женитьба – хороший способ заполучить кое-что, но не настолько хорош, чтобы сделать на него ставку.

Всё имело смысл лишь в паре вариантов развития событий: я отписывал имущество и бизнес жене или ребёнку; я скоропостижно умирал в браке, не успев оставить завещания. В любом случае, смерть в приоритете: нет человека – нет проблемы.

Есть ли смысл сейчас устраивать возню, когда «золото» и так утекало в нужном направлении, я пока не понял и догадки строить не хотел. Глупо сидеть на завалинке и философски разбрасываться вариантами развития событий. Лучше всё же действовать.

Я ни о чём не забыл. И об угрозах в сторону Ники – тоже.

И ещё я кое о чём подумал. Если я сейчас на Нике женюсь и если она уже беременна, то угроза её жизни вырастает до небес.

Всё запуталось до невероятности. Ставки слишком высоки, а у меня на руках даже мелкие карты не открыты.

– Мне нужна схема, – пробормотал я и невольно провёл ладонью по волосам. Сто лет так не делал. С тех пор, как запретил себе чувствовать и превратился в машину по производству денег. – Нужна чёткая схема с расстановкой «игроков», чтобы понимать, кто какую роль исполняет и зачем. Без неё, наугад, в потёмках, не разобраться.

– Нарисуем, Стеф, – уверенно и очень серьёзно сказал Илья. – Ты прав. Все фигуры надо расставить на шахматной доске, иначе не сыграть партию и не победить.

– Ты идеалист, – покачал я головой. – Это не честные шахматы, а коварные карты, где каждый игрок пытается мухлевать. Где каждый прячет козыри в рукаве и готов сделать большие ставки, чтобы потом бесстрастно не побрезговать краплёными картонками. Я не хочу, чтобы ты во всём этом участвовал.

– Но тебе нужна моя голова, – упрямо возражает Илья. – И тебе от меня не отвертеться. Потому что знаешь что? Мне тоже это нужно. Вот этот клубок гадюк, что вокруг тебя вьётся. Я тоже хочу кое-что для себя понять. Можно сказать, взаимообмен. Не «помощь друга», – рисует он пальцами кавычки в воздухе, – а ты – мне, я – тебе. Не отбрасывай меня, Стеф. Дай мне шанс вынырнуть.

– Я не отбрасываю, – прикрываю глаза, чтобы не дать эмоциям прорваться наружу. Сейчас они – плохой советчик. Нужна холодная трезвая голова, без скидок на родство, жалость, страх. – Больше всего на свете я не хочу тебя во всё это втягивать, но однажды каждый из нас встаёт перед выбором. Мальчики становятся мужчинами. Делают какие-то очень важные поступки. Со мной или без меня ты всё равно пройдёшь этот путь. Рано или поздно. Но если уж суждено со мной пройти этот важный путь взросления, то пусть это будет не самодеятельность, а по-настоящему взрослые осознанные шаги, когда большая часть событий – под контролем. Насколько это вообще возможно.

– Я понял и услышал тебя. Не обещаю слепо слушаться, но постараюсь свести риски к минимуму. Как свои, так и твои.

Его немного отпускает, он снова расслабляется, откидываясь на спинку стула. Илье трудно усидеть на месте. Он покачивается на задних ножках, балансирует. А я думаю о том, как он часами – да что там – сутками проводит у компьютера. Как удерживает и сочетает всё это в себе: железную неподвижную задницу и явно непоседливый характер, когда шило – ключевой агрегат.

– И давай договоримся: если ты хочешь о чём-то рассказать, то делаешь это, а не уходишь по-английски, а потом по телефону начинаешь вываливать то, о чём нужно было поговорить в первую очередь.

– Ну, не при Нике же, – снова выпячивает он челюсть. – Я не считаю, что её нужно посвящать во все подробности этой не совсем чистой и светлой информации. К тому же, тебе было не до того.

– Не нужно ничего решать за меня. Я сам способен понять, что для меня важно, а что второстепенно.

– Да ну тебя, – вздыхает Илья, – ты её так глазами ел, что вряд ли смог бы внимательно меня слушать. Решил дать тебе время. Всего лишь. Не собирался я ни умалчивать, ни за твоей спиной геройствовать. Тем более, что мои геройства сводились к одному: натыкать везде, где можно, подручные средства, позволяющие собрать инфу. Анализ я проводил в гордом одиночестве. Без рисков для жизни и лишнего геморроя на свои гениальные мозги.

Слишком внимательный – этого у него не отнять. Хотя, если он не хочет, то легко пропускает ненужное мимо собственного сознания. Илья запросто уходил в себя, и достучаться до него порой было невозможно.

– Мне нужно подумать и предпринять кое-какие шаги, – даю понять, что аудиенция закончена.

– На связи, – кивает в сторону новых телефонов Илья и легко поднимается со стула.

Он уходит, а я делаю несколько важных звонков. Может, я почти нищий, но не дурак. Безопасность – это то, о чём я должен побеспокоиться в первую очередь.

– Артём? – спрашиваю, как только мне отвечают. – Мне нужна ваша помощь.

Артём Стоянов – владелец охранного агентства «Шанс». Я уже обращался к ним за помощью пару раз до всей этой заварухи и уже во время, когда начал подозрительно коситься в сторону Дана и не доверять собственной охране.

Нельзя сказать, что мы дружили со Стояновым, но нас связывали узы покрепче, чем работодателя и профи.

– Будем, – кратко пообещал он.

– И приезжай, пожалуйста, – выказал личную просьбу. – Нужен твой взгляд со стороны.

У Стоянова была одна особенность: он умел видеть то, чего не замечали другие. И уж если кто и претендовал на лавры Шерлока Холмса, то это он.

– Приеду, Стефан, – уверенный и надёжный голос. Да и сам Артём – такой же. Меня немного отпустило. Дану я решил позвонить чуть позже – подготовиться стратегически и морально. Но Дан сработал на опережение: у меня зазвонил телефон. Тот самый, который я, по идее, должен был уже выключить, следуя инструкциям юного гения.

Выругавшись сквозь зубы, я ответил на звонок.

– Стеф, мы встречали тебя в аэропорту. Ты куда делся?

Соврал, что лечу другим рейсом. И прилетел на несколько часов раньше. Но Дану, конечно, я об этом не скажу.

– Обстоятельства изменились. Я расскажу обо всём чуть позже. Перезвоню, как освобожусь.

Ответил и отключил телефон, мысленно чертыхаясь. Дожился. Прячусь от собственной охраны. И желательно, конечно, чтобы меня не успели вычислить, пока я не проверну большую часть «подготовительных работ», о которых моему безопаснику знать совершенно не обязательно.

На несколько минут в квартире воцарилась тишина. Я вернулся в спальню. Долго стоял на пороге и смотрел на спящую Нику. У неё чуть заметные круги под глазами. Так случается с ней, когда падает давление. Я бы хотел её обследовать в клинике, но не был уверен, что она согласится.

Я не был уверен, что поступаю правильно. В который раз подумал, что, возможно, ей бы нужно находиться подальше от меня. И тут же снова отметал эту мысль. Я не мог без неё. И не мог быть уверен, что расстояние решит проблему её безопасности. Лучше пусть будет на виду.

Но кому я лгу. Я просто нуждаюсь в ней. Никаким благородством, высокими идеалами мои действия не пропитаны. Чистый эгоизм. Я уже жил без неё. И ничем хорошим это не закончилось.

Я терял смысл жизни без маленькой девочки Ники Зингер. Я терял возможность здраво и логически мыслить. А мне сейчас, как никогда, нужны ясная голова, уравновешенность и хотя бы подобие спокойствия. Всё это я получу, если буду знать: она рядом, под присмотром, с надёжной охраной.

С ней ничего не случится, – повторял вновь и вновь.

Кажется, я наконец-то понял, почему люди молятся.