Глава 22

Глава 22

Стефан

Я молча подошёл к ней и забрал бутылку – вырвал из рук, как и рюмку.

– Отдай, урод! – кинулась она на меня фурией.

Я уклонился. Не в её состоянии со мной бороться. Даже если и не брать в расчёт её положение и алкогольное опьянение – в любом случае, Ольга проиграла бы.

Я придержал её, чтобы не упала. Всклокоченная, жалкая, но жалости я не чувствовал. Не к этой бабе, пропахшей алкоголем и безнадегой. Она упёрлась в меня тугим животом. Живот у Ольги жил своей жизнью. Внутри неё бился ребёнок. Я впервые испытал подобное.

Это… какие-то странные ощущения. Захотелось замереть. Положить руку ей на живот. Почувствовать ещё раз биение новой жизни. Там живой малыш, а она травит его в своей утробе.

– Что, Нейман, проняло? – пьяно хихикнула Ольга и прижалась ко мне сильнее. Ребёнок затаился. Не захотел больше «знакомиться».

Я оторвал её от себя и прошагал на кухню, чтобы избавиться от бутылки. Ольга поплелась за мной вслед. Смотрела с пьяной насмешливостью за моими действиями. Наблюдала, как я методично обыскивал холодильник, шкафы, доставал бутылки, открывал их и спускал дорогущий алкоголь в раковину.

Я понимал: у неё есть деньги, и стоит мне уйти, как она тут же сможет заказать ещё, если захочет. Бедная, бедная Ольга. Столько лет рядом, но так ничего и не поняла про меня. Я не из тех, кто ограничивается полумерами.

Первое, что я сделал, как покончил с акцией «избавь квартиру от зелёного змия», задрал на её животе футболку.

Ольга взвизгнула.

– Что ты себе позволяешь!

Я позволял себе ровно то, на что имел право. Я должен был убедиться, что она меня не разыгрывает и что у неё под одеждой не скрывается искусственное пузо, имитирующее толчки ребёнка и прочее. Я насмотрелся на новые технологии. Впечатлился рассказами Ильи и хотел точно знать, как действовать дальше.

Живот был настоящий. С натянутой кожей, с чуть выпуклым пупком, с уже заметными растяжками и еле видными тонкими венками.

Во взгляде Ольги, кинутом на меня, проскользнула такая ненависть, что, будь я повпечатлительнее, то задохнулся бы или отшатнулся. Но жизнь и годы сделали своё: я не дрогнул, воспринял её мимолётное проявление чувств почти спокойно. Почти. И убедился: любовью здесь и не пахло, в отличие от тяжёлого духа пойла, что она хлестала, пока я не пришёл.

Пока она судорожно натягивала футболку на живот, я достал телефон и сделал пару звонков.

– Да, это срочно. Жду, – назвал я адрес и, отключив гаджет, сложил руки на груди. – А теперь слушай меня, Ольга.

Она попыталась принять независимый вид, но так как её покачивало, выглядело это ужасно. Пьяные женщины не мой фетиш – однозначно.

– Мой это ребёнок или не мой – роли не играет. Пить ты больше не будешь. Как и положено беременной женщине, замрёшь в ожидании чуда, как все нормальные женщины. Будешь ждать появление ребёнка и радоваться. Не умеешь – научишься. Не хочешь – придётся. С замужеством у тебя проблемы, Ольга, но ты об этом знала с самого начала.

– Не-на-ви-жу, – процедила она сквозь зубы, но как-то устало, словно сдаваясь.

Я не был уверен, что тоже знаю её. Но то, что она никогда не хотела детей – веский факт. Что заставило её забеременеть? Если это не случайность, как она утверждает, скорее всего, снова высовывается из-за кулис чья-то рука, что смогла её сломать. Не убедить, нет. Это что-то гораздо страшнее и весомее. Она бы просто так на это не пошла.

– Мне без разницы, какие сильные чувства ты ко мне испытываешь. Что это не любовь, я знал и без того. Что я тебе настолько антипатичен, не удивляет и не задевает. Можешь не стараться. Мой это ребёнок или чей-то ещё, хочешь ты его или нет – уже тоже без разницы. Ты будешь его рожать. А поэтому… – я бросил взгляд на часы, – у тебя есть полчаса, чтобы высказать мне всё, что ты обо мне думаешь. А заодно можешь покаяться и хоть раз в жизни сказать правду. Зачем весь этот цирк, Ольга?

Она смотрит на меня долгим взглядом, словно взвешивает «за» и «против», а затем качает головой.

– Ты сволочь, Нейман. Бездушная скотина. Урод. Тварь хромированная. У тебя вместо сердца – жестянка. И я буду счастлива, когда в ней оставят дырку. Даже если чудо произойдёт и там всего лишь вмятина от пули образуется, я всё равно порадуюсь. Ты труп, понял? Ты и твоя сучка.

Она смеётся. Смех её плывёт гаденько и ломается, расплываясь, как сопливая медуза, что попала из воды на солнце.

– Она отомстит за все мои мучения! Да! Однажды так и будет!

– Она? – переспрашиваю осторожно, но Ольга уже берёт себя в руки.

– Она. Он. Они. Какая разница? Она – пуля-дура, что полюбит тебя влёт. Вот этого я тебе желаю от всей души!

Её трясло. Она обхватывала плечи руками, но ощутимо дрожала. В её положении не очень хорошо. Даже я это понимал, а поэтому больше не стал провоцировать. Но Ольга не нуждалась в поощрениях – выкрикивала какие-то угрозы, проклятия, ругань.

Я постарался абстрагироваться. Слушал весь бред, что она несла, и пытался поймать хоть что-то разумное или полезное, но Ольга порола такую чушь, что я начал сомневаться в её адекватности и всё больше подозревал, что белая горячка – рядом. Если уже к ней не постучалась.

Наконец-то приезжает доктор, Анатолий Петрович. Седые волосы, щёки румяные, золотая оправа очков.

Он лучший. Он приезжает по первому требованию и не задаёт дурацких вопросов. Он лечит и творит чудеса.

Ему достаточно взгляда, чтобы понять, что происходит.

– Ну-ка, барышня, что это вы удумали? – говорит он строгим голосом и качает головой.

Петрович на всех оказывает магическое влияние. Его слушают. Может, он завораживает – как знать? Только Ольга утихает, хоть дрожь её никуда не девается.

Доктор слушает её пульс, оттягивает веки, заглядывая в глаза, меряет давление. По хмурым бровям Петровича, я понимаю, что не всё так просто. Да это и без врачебного ценного мнения видно невооруженным глазом.

– Нужна госпитализация. Барышню надобно и обследовать, и токсины из организма выводить. Что же это вы надумали, а? – снова смотрит он на Ольгу ласково. – Всё будет хорошо, всё наладится.

Голос его журчит, успокаивает. Ольга даже трястись перестаёт. Глаза у неё становятся, как у больной собаки, тело обмякает.

Анатолий Петрович вызывает крепких ребят, что приходят с носилками и укладывают на них Ольгу.

– Не переживайте, Стефан Евгеньевич. Девушка ваша в надёжных руках. Мы позаботимся о ней и о её ребёнке.

Я киваю, не возражая. Сейчас не время. Это даже очень хорошо, что Высоцкую госпитализируют. Будет находиться под присмотром. А я ещё для надёжности своих ребят к ней приставлю.

– Всё самое лучшее, – командую я. – Надлежащий уход. Строгий постельный режим и очень опытную медсестру-сиделку.

– В лучшем виде, как всегда, – сверкает глазами из-под очков мой персональный доктор и отдаёт чёткие сухие команды.

Пока Петрович и его команда возятся с Ольгой, прибывает ещё одна группа поддержки. Это вышколенный персонал, который не задаёт лишних вопросов и работу свою выполняет чётко, слаженно, на высочайшем уровне.

– Генеральная уборка экстра-класса. Перебрать вещи, осмотреть шкафы, вынести из квартиры спиртное.

Марта Арнольдовна – потомок чистой арийской расы. У неё напрочь отсутствует чувство юмора, имеются некие садистские замашки, когда она руководит своим персоналом, но зато ей нет равных в уборке и умении делать свою работу на «отлично» с плюсом. Впрочем, истинное её призвание – командовать.

Пока она машет руками, как дирижёр военного оркестра – жезлом, я под шумок экспроприирую ноутбук Ольги. Возможно, там найдётся что-то интересное. И телефон её, забытый на журнальном столике, я тоже прихватываю. Как и сумочку, и блокнот, безвкусно инкрустированный какими-то камнями и золотом.

Я, конечно, не шпион, не детектив, не вор. Но на войне как на войне. Уж если в мою жестянку прилетит пуля, то я хотя бы должен знать, откуда.

А ещё я знал: с Ольгой не покончено. Всё только начиналось. И пока что у меня было несомненное преимущество, пока её отец не очухался и не понял, что что-то пошло не по его сценарию.

Или не отец. Но это я уже узнаю позже. А пока я намеревался выжать максимум из того, что успел сделать без вмешательства сторонних сил.

Ника мыла полы. Моя Ника выкручивала тряпку и елозила ею, отвоёвывая влажной уборкой новые куски пространства.

Тонкие руки. Длинные пальцы. Сама как ни переломится, а таскает ведро с водой за собой. И не шваброй драит этот чёртов пол, а тряпкой. Не пылесосом орудует, а моет по старинке, как в каком-то прошлом веке.

Я прикрыл глаза, чтобы не видеть её. Невыносимо. Моя маленькая Ника моет пол. Моя девочка, которую я должен на руках носить, занимается уборкой, потому что считает, что я нищий, и так, как было раньше, не будет.

В груди разрывается бомба. В груди ширится яма, которую ничем не забросать, не заполнить, потому что, возможно, Ника в меня не верит или смирилась, приняла новую действительность и подстраивается под неё, как может.

А я… я ничего не могу ей дать. Ни надёжности, ни опоры, ни спокойного будущего. Я, чёрт побери, даже ребёнка ей не имею права сейчас дать, потому что не знаю, что будет завтра.

– Ника, – зову её тихо.

Она вздрагивает. Вода из ведра расплёскивается по полу. Она не Ольга. У той граната под носом бы разорвалась, не особо бы впечатлилась. А Ника чуткая, ранимая девочка, которой хрен знает что пришлось пережить за свою короткую жизнь.

Я так и не расспросил её. Не поговорил. До сих пор не знаю, как она жила до встречи со мной. Безразличие? Равнодушие? Трусость? Что прячется за высоченным забором, куда я спрятался от всего мира и не захотел даже доску оторвать, чтобы стать к Нике ближе.

Мы спали в одной постели, трахались, выбивая искры телами, но так ни разу не открыли друг другу души, не поделились прошлым, болью, страхами. Всем тем, чем обычно делятся пары, для которых нахождение рядом – всерьёз и надолго.

Я командовал. Она молчала. Я пытался привязать её к себе всеми доступными способами, но ни разу не спросил, хочет ли она. Мы как два глухонемых, которые не умеют изъясняться жестами, которые не знают алфавита, чтобы друг другу хотя бы смс скупое написать.

– Стефан, – роняет Ника тряпку из ослабевших пальцев, а затем тревожно вглядывается в моё лицо. – Что-то случилось?

Случилось. Ты случилась в моей жизни.

Но я молчу. Не произношу этих слов вслух, потому что понимаю: не могу ей всего этого сказать сейчас. Я не должен привязывать её. Это верх махрового эгоизма, а я и так наворотил дел.

– Никогда, слышишь, никогда больше не делай этого, – произношу еле слышно. – Я запрещаю, слышишь?

Ника хлопает глазами растерянно, а я делаю шаг вперёд, покрываю её лицо поцелуями, прижимаю к себе. Это выше меня. Уж если мне придётся её отрывать от себя, то не сейчас.

Я дышу ею, зарываюсь пальцами в волосы. Злюсь, что она собрала их в хвост. Я, наверное, агрессивен, как примитивный туземец.

У меня затяжной стояк на неё. До боли в паху, до темноты в глазах. Я старше, сдержаннее, циничнее, суше. Но меня как малолетку рвёт на части, когда она рядом.

Она вытаскивает из меня другого Стефана, которого я предпочёл похоронить в себе, докапывается до таких глубин, о которых я и не подозревал.

Я вжимаюсь в неё, подавляю своей жадностью и ненасытностью, оставляю на шее розовый след от слишком глубокого поцелуя. Слышу её полувздох-полустон, ощущаю дрожь её тела – податливого для меня, открытого и нежного.

– Глупый, – ведёт она щекой по моей щеке, и в глазах её столько женской мудрости, что я задыхаюсь и чуть не теряю сознание – так болезненно бьётся пульс в моих висках. – Мне нужно было чем-то заняться, куда-то себя деть, пока тебя не было. А обычная домашняя работа – лучший способ отвлечься и скоротать время. Я переживала. К тому же, ты не распорядился, забыл, а у нас щенок. Мы не смогли выйти на улицу, чтобы погулять. Маленький Санта немножко наделал, вот я заодно решила и уборкой заняться.

Я тянусь к ней, как к источнику света, тепла, кислорода. Всегда будет мало. Может, годы спустя, свет станет ровным и не таким обжигающим – понимаю. Но сейчас – не надышаться, не насытиться, не совладать с собой.

– Можно я руки помою? – смущённо краснеет Ника. – Полы мыла, грязные. Пожалуйста, – уворачивается, стараясь не прикасаться ко мне.

– Я сам, – не даю ей возражать и тесню к ванной комнате, срываю одежду. С неё, с себя. Веду губами по тонким ключицам, обхватываю ладонями грудь. – Ты красивая, знаешь? – спрашиваю, но ответ мне не нужен. Это утверждение. Вряд ли она сама так считает, но ей нравится, что я об этом говорю.

Мне хочется взять её прямо здесь. Почувствовать, как она обнимает меня ногами, войти в её глубины и потеряться хотя бы на время, забыть обо всём. Но я не хочу, чтобы животное начало взяло верх, растворило в себе всё остальное. Позже, чуть позже, когда – смешно об этом говорить – когда мы останемся одни.

Не в ванной, нет. Не здесь, где я могу её по-быстрому трахнуть только потому, что она моя, а я имею на это право. Право сильнейшего, которому она сопротивляться не может.

Но удержаться от того, чтобы не поласкать её, я не могу. Это… не возбуждение, хоть мы им дышим вместо воздуха сейчас. Это другое.

Желание сказать, что она нужна мне. Не для секса здесь и сейчас, а всерьёз и надолго, которого у нас, возможно, нет и неизвестно – будет ли.

Со словами у меня плохо. Зато со всем остальным хорошо.

Я втягиваю губами по очереди её соски, что твердеют под натиском моего языка. Я возвращаюсь к ключицам, что в данном случае манят меня беззащитностью. Это лучшее, что я видел у сотни (или сколько их было в моей жизни?) женщин. Да к чёрту всех этих женщин, прошедших через мою постель. Я не помню их лиц. Я, считай, не целовался с ними, потому что поцелуй – это нечто большее, чем эротический акт. Для меня это так.

Из смазанного кадра прошлого есть только одна девушка, с которой мне хотелось жить и рожать детей. Я помню её глаза и смех. Но той девушки больше нет. Да и не была она моей – я понял это тогда, понимаю и сейчас.

Я не сравниваю.

Хотя кому я вру: все мы сравниваем – вольно или невольно. Это ложь, когда говорят, что ничего не помнят, забывают бывших или свой первый сексуальный опыт. Стирается, становится неважным, уходит за черту – да. Но всё равно остаётся неким мерилом, эталоном, если это ох@енный опыт, перевернувший внутренности и мир, которым ты жил и не знал, что бывает вот так.

Теперь вот я знаю точно: Ника не пешка, не случайная фигура, не кто-то там из толпы. Она лучшее. Пусть неидеальное, – я сам не образец и не икона – но это моё. Она моя. И ради неё я готов пожертвовать всем, только чтобы она жила, дышала, улыбалась, ходила по этой земле, рисовала, гуляла с собакой, не боясь, что кто-то вынырнет из-за угла и напугает или сделает больно…

Я наконец-то распускаю её хвост, зажимаю в ладонях гладкие тяжёлые пряди и закрываю глаза, пропуская их сквозь пальцы, как песок. Это мой ритуал.

Я представляю себя колбой песочных часов, а волосы Ники – это время, что отсчитывает песчинки нашей жизни. Я надеюсь на бесконечность, понимая, что однажды она закончится. Но даже это понимание не мешает мне верить в невероятно-фантастический исход.

Я сам мою её, не в силах отказаться от сотни прикосновений. Невозможно удержать руки: вести пальцами по коже, впечатывая невидимый код-клеймо моего присутствия в её жизни. Я ведь знаю, что это всего лишь мои ожидания, потому что сам не могу и дня прожить без этих касаний, а когда вынужден был находиться от Ники вдалеке, и не жил вовсе. Может, потому что источник моей жизни – она.

Наконец-то Ника меня касается. Ведёт чистыми руками по груди. Моя маленькая застенчивая девочка. Я люблю, когда она раскрепощается. Для меня.

Наконец-то я могу, укутав в пушистое полотенце, уволочь её в спальню.

Сегодня я хочу, чтобы она утонула в оргазмах. Если словами не могу выразить всё, что чувствую, я сделаю это телом.

– Иди ко мне, – выгибаясь, зовёт Ника.

– Нет, – возражаю ей, – нет, – закрываю рот поцелуем, не давая высказать возмущение или растерянность. Она всё ещё не верит в себя и свои силы, в мощь своего очарования и неотразимости. Она всё ещё сомневается. Я хочу, чтобы всё было не так.

Я ласкаю её, веду пальцами по коже. Это что-то сродни щекотке. Это возбуждает как её, так и меня – эти почти невесомые касания, когда зарождаются искры вожделения, заставляющие желать большего, подставляться под мои губы и руки, постанывать и дышать часто-часто.

Я целую Нику в область сердца.

Люби меня.

Я веду языком по ореолам сосков.

Желай меня.

Я прокладываю поцелуи по линиям рёбер, кончиком языка атакую крохотную ямочку пупка, руками развожу её бёдра, любуюсь на то, что открывается моему взору, а затем устраиваюсь между Никиными ногами.

Она не возражает, но всё же дёргается, пытаясь стыдливо прикрыться. Я не даю ей. Раздвигаю складки пальцами и пошло лижу её снизу вверх, всей поверхностью языка.

Вот так. Не закрывайся, доверься, будь моей.

Ника пахнет грехом. Будоражащий запах возбуждённой женщины – влажной, готовой принять мой член, поглотить влагалищем сперматозоиды, зачать новую жизнь, получить удовольствие.

Я засасываю клитор, кружу языком. Я не знаю, кто из нас получает удовольствие, потому что её оргазм, её вскрики заводят меня до предела.

Я наслаждаюсь её дрожью, сладкими конвульсиями, горячечным шёпотом.

– Пожалуйста, Стефан, – умоляет меня она. И я не возражаю. Ни против её мольбы, ни против того, как она порывисто тянет меня на себя. Я даю ей то, чего она хочет – свой член.

Я двигаюсь так, что она снова кончает подо мной, всхлипывая и закусывая ребро своей ладони.

Я не хочу давать ей передышку. Хочу устроить ей ночь сумасшедших оргазмов. Но у Ники тоже есть свои планы.

Она обхватывает мои бёдра ногами, прижимается лобком, подаваясь навстречу. Она всегда ловит тот самый ритм. Ника хочет, чтобы я кончил. И я соглашаюсь. Это уступка её желанию. За исключением одного маленького штришка: в этот раз я не делаю этого внутрь. Сперма толчками выходит из меня на её живот.

Я намеренно не смотрю на неё. Не хочу видеть удивления или чего-то другого в её глазах.

Да. Может, уже поздно. Но я снова всё переиграл. Всё решил для себя. Завтра. Завтра я буду знать наверняка – договорился с Петровичем о нашем с Никой визите в клинику. Но если Ника не беременная, то таковой пока и останется. Слишком много сейчас на кону. Но всё не важно, кроме неё.

Ника ни о чём не спрашивает. Вопросов не задаёт. Может, это и к лучшему. Я не знаю, что ей ответить, чтобы она правильно меня поняла. Любые мои слова покажутся бредом.

Я дал ей отдышаться, чтобы продолжить, но Ника уснула, доверчиво прижавшись ко мне. Устала. Тяжёлый день. А я именно этого и хотел: тишины, спокойствия, тихого сонного дыхания Ники.

Я поднимаюсь с кровати и устраиваюсь с ноутбуком за столом – ищу детектива, как и намечал. А заодно кручу в голове, к кому бы обратиться из знакомых или друзей, чтобы посоветовали что-то стоящее.

Тишину разрывает посторонний звук, похожий на бульканье воды. Это пришло смс на телефон, что лежит на прикроватной тумбочке. И это не мой телефон, а Никин. Тот самый, который я должен был поменять почти сутки назад.

Не знаю, что толкает меня встать и взять гаджет в руки. И я не испытываю мук совести или колебаний, когда я открываю смс-сообщения.

Я помню этот ненавистный номер наизусть. Как у меня зубы не выкрошились – так сильно я стиснул челюсти.

«Я её нашёл»

Три слова. Опять таинственная «она». Та самая пуля для моей жестянки?..

Суток не прошло, как Инденберг вернулся в нашу жизнь. В Никину.

И я точно знаю, что инициатором «возвращения» был не он, а моя Ника.