Глава 23

Глава 23

Ника

Я проснулась под утро с ощущением тревоги. Не знаю, откуда взялось это чувство. Чего-то не хватало, что-то было неправильным.

Я провела ладонью по постели. Стефан не рядом. И от этого пусто как-то и неуютно. Он не ложился. Снова непонятная уверенность. Может, потому что нет покоя в душе.

Я поднялась, натянула трусики, футболку и на цыпочках вышла из спальни. Нашла его на кухне. Он стоял у окна. Высокий, несломленный, гордый. Я всматривалась в его широкую спину и сглатывала ком в горле. Меня затапливало чувство необратимости, чего-то неизвестного и опасного.

Слишком всё сложно между нами и зыбко, крепко и в то же время – на грани, за которую никто из нас не смел перешагнуть.

– Стефан, – позвала тихо. Он обернулся. Мелькнул чеканный профиль, а затем серые сумерки заглянули мне в душу.

– Проснулась? – спросил он спокойно. – Поспи, Ника. Рано ещё.

– Не хочу больше, – покачала головой и несмело подошла к нему.

Когда он вот такой, я робею. Далёкий, как когда-то. Напряжённый. Будто не он вчера целовал меня горячечно, не его руки ласкали меня и заставляли терять голову. Узнаю ли я когда-нибудь его до конца? Или хотя бы наполовину? Чтобы чувствовать: мой, родной, настоящий? Не покрытый ледяным панцирем?

Он постоянно отшвыривает меня куда-то очень далеко, а я не знаю, что делать. Может, это воображение со мной играет шутки, но никак не получается отделаться от внутреннего голоса, от горького послевкусия нашей ночи.

То, что он сделал, логике не поддавалось, а я не посмела спросить: «почему?», когда он не остался во мне, как раньше, а предпочёл прерванный половой акт. Что это?.. Особенно после того, как мы, не сговариваясь, занимались любовью без предохранения так долго.

Я положила руки ему на плечи и почувствовала, как он напрягся – стал каменным и неуживчивым, отстранённо-холодным Нейманом.

Нет, в лице у него ничего не изменилось. Тело говорило о другом, а я… немножко научилась его читать.

– Я восстанавливаю твои документы, – пророкотал его голос. Дыхание шевелило волосы. И то, что он не откликнулся, не обнял, не прижал к себе, тоже обдало холодом. – Скоро ты снова станешь Никой Зингер, как и положено.

Он говорил, что женится на мне, на Нике Зингер. Он на это сейчас намекает или на что-то другое?..

– К десяти нам нужно подъехать в клинику. К Анатолию Петровичу, помнишь его?

Я помотала головой. Какой Анатолий Петрович? Зачем нам клиника?..

– Он лечил тебя, когда ты болела.

Я смутно вспомнила приятный голос, очки в золотой оправе. А, это тот, что звал меня «барышней»…

– А зачем нам в клинику? – спрашиваю осторожно. – Ты заболел?

Глупый, дурацкий вопрос, я даже губу от досады прикусываю. Если бы у Стефана были проблемы со здоровьем, он бы не тянул в клинику меня.

– Мальчики с Сантой погуляли уже, не волнуйся.

Я удивлённо поднимаю глаза. Впервые Стефан намеренно переводит разговор на другое, а я ведь даже ничего не спрашивала. Стефан чуть слышно вздыхает.

– Я отдал распоряжение, чтобы собаку выгуливали. Ты пока не можешь с ним выходить. Нет, у меня всё хорошо. Хочу, чтобы Петрович тебя обследовал. Формальности. Сдашь анализы, врачи тебя посмотрят.

– Я здорова, – делаю шаг назад. Сердце гулко бьётся в груди, а потом я чувствую пульсацию в горле. Дышать становится сложно. – Ты… думаешь, что я бесплодна, да? Поэтому?..

Не знаю, как я выталкиваю из себя эти слова. А в голове – скачущие мысли. Ну, конечно. Так и есть. Хельга от него беременная, он точно знает, что не бесплоден, а у нас ничего не получается. Вот он и… это что-то значит? Для него так много значит? А что, если он прав, и я не могу иметь детей?

– Не выдумывай ничего сейчас, Ника, – голос Неймана обжигает, оставляет ожоги, въедается в кожу, доходит до костей.

Я молчу, а хочется кричать. Бить его кулаками в грудь, плакать.

– Хорошо, – опускаю я глаза. – Как скажешь.

Я всё ещё жду, что он успокоит меня, прижмёт к себе, назовёт глупой, поцелует. Но ничего не происходит. Он всё так же стоит, как и до этого – гордо и одиноко. От него веет холодом, хочется поёжиться, но вместо этого я ухожу, прячусь в спальне.

Ничего не понимаю. Наверное, он достоин скандала и порки словами хотя бы, но у нас и так всё непросто, а поэтому мои истерики всё равно ничего не решат. Это сиюминутная слабость, но мне хочется уйти. Взять свой рюкзак и снова отправиться куда глаза глядят.

Всё лучше, чем постоянно терпеть горки неймановских перепадов настроения. Но мысли я ещё читать не научилась. Что у него в голове – не понятно.

Беда в том, что я слишком хорошо помню, чем закончился мой предыдущий побег: я не смогла без Стефана жить. Наверное, научилась бы – понимаю. Не смертельно – осознаю. Хуже всего – я не хочу уходить. Это так. Отчаяние от непонимания всего, что происходит.

Я бесцельно беру и кручу телефон в руках. А затем машинально проверяю входящие звонки и смс. Сердце подскакивает так, что, кажется, ещё немного – и выпрыгнет наружу, упадёт и разобьётся на тысячи осколков, разлетится во все стороны кровавыми брызгами.

Я бы и не увидела. И не поняла, если бы не проверила. «Конвертик» смс открыт, а это значит лишь одно: Стефан видел то, что написал мне Индиго. Видел и промолчал. Но я хотя бы знаю, почему он так напряжён и холоден.

Наверное, ему тоже не мешает порой выораться. Но привычка замыкаться, уходить в себя, прятаться за вот этой ледяной горой, которую не обойти, не объехать, не растопить, живёт в нём слишком долго, чтобы поменяться в одночасье.

Я так и сижу с телефоном в руках, когда он входит в спальню. Полностью одет. Рубашка у него льдистого цвета, костюм дорогой, как он и привык. Словно ничего и не было. Мы вернулись, и Стефан куда-то запропастился, а его место занял Его Нейманство.

Он подходит к тумбочке и кладёт на неё телефон.

– Я забыл вчера тебе сказать, – произносит он ровно. – Со старым придётся распрощаться, – протягивает ко мне ладонь.

Я сжимаю пальцы так, что чувствую пульсацию. Не потому что не хочу расставаться с гаджетом, а оттого, что он всё не так понял. Ощущение катастрофы наваливается на меня лавиной.

– Отдай телефон, Ника, – в голосе Стефана прорезается сталь и мягкая угроза. Или мне так кажется. Расшифровать клинопись его настроения и мыслей мне не под силу.

– Я хочу всё объяснить, – облизываю пересохшие губы.

– Только потому, что я невольно тебя застукал? – спрашивает Нейман, забирая из моей ладони старый телефон. Ему приходится сжать моё запястье, чтобы я расслабила пальцы. – А не будь этого, ты бы промолчала? Можешь молчать и дальше, Ника. Ничего не изменится. Считай, что я ничего не видел. Раз тебе так проще.

– Нет, – мотаю я головой, как шарнирная кукла. – Ты всё неправильно понял.

У меня снова тонкий голос испуганной девочки. Но я спешу рассказать ему, пока он действительно не утвердился в мысли, что я скрываю от него что-то опасное или несущее угрозу:

– У меня с подругой беда случилась. Единственный человек, который мне близок и дорог. Ты же знаешь: у меня никого нет, а она почти как сестра.

– Я ничего о тебе не знаю, Ника, – стоит он снова в пол-оборота, и я опять вижу его твёрдый, словно вырезанный в граните, профиль. Невольно задерживаю взгляд на густых ресницах. Они – единственное, что хоть как-то смягчают его лицо.

– Может, потому что ничего не спрашивал? – поднимаюсь я с кровати и пытаюсь я выпрямиться, потому что в этот миг чувствую: ещё немного – и меня раздавит, уничтожит его сила, и если я не буду сопротивляться, так и останусь никем – размазанным следом на асфальте, по которому пройдут тысячи ног. И его тоже – прошагают, впечатают равнодушно, а он даже не оглянется, не услышит мой жалкий писк. – Может, иногда всё же нужно разговаривать? Спрашивать? Даже если ты боишься услышать то, что тебе не понравится?

Он поворачивается резко, я даже отпрянуть не успеваю. Пальцы его жёстко хватают меня за предплечье.

– Не нужно со мной играть, Ника. Какую бы ты игру ни затеяла, ты проиграешь.

Стефан

– Выслушай же меня! – топнула Ника ногой, когда я, отлепив чудом пальцы, что могли запросто сделать ей больно или даже сломать руку, направился к выходу.

Я не хотел слушать, но убегать от девчонки – верх позора. Однако, я уходил, а она кинулась за мной вслед, моя отчаянная, смелая девочка. Безрассудная птичка, что однажды обязательно разобьётся, наткнувшись грудью на бездушное оконное стекло.

Я снова обернулся резко, стремительно. Смотрел на неё, забывая, как дышать, потому что внутри выла боль, разъедала внутренности, скалила зубы, пытаясь искромсать всё, до чего дотягивалась.

– Как ты думаешь, что я услышу? – говорить ровно и холодно я научился, но даже сквозь всю мою выдержку рвалась эта боль и выходила из меня волнами, грозясь накрыть всех, кто находился рядом. – Ты настолько мне не доверяешь, что готова обратиться к сомнительному проходимцу? Ты настолько в меня не веришь, что у тебя даже мысли не возникло всё рассказать, обратиться за помощью ко мне? Я настолько ничтожен и беспомощен, ты считаешь?

– Индиго не проходимец! – сжала упрямо губы моя девочка и глазами упрямо сверкнула.

О, да. Кинулась защищать этого прохвоста. И от этого меня клинило ещё больше и сильнее, срывая все возможные предохранительные клапаны.

Несмотря на абсурдность ситуации, я ею восхищался – маленькой храброй Никой. Девочкой, которая умела быть то робкой и тихой, то упрямой и настойчивой. И такой вот она нравилась мне больше. Да что там: она вообще мне нравилась. Вся. Изменчивая, живая, как родниковая вода, что постоянно течёт, журчит, и никогда не остаётся прежней.

– Индиго? Почему ты его так называешь? – ничего не могу поделать – ревную её до темноты в глазах. Я точно знаю, что у неё с ним ничего не было до меня. Всё остальное… даже если она мне солгала, я готов был закрыть глаза на всё. Но то, что она сейчас спорит со мной и пытается обелить этого фанфарона – предел моего терпения, которое ещё немного – и лопнет.

– Не придумывай ничего лишнего, Стефан, – тщательно копирует Ника мои интонации, и я понимаю: она сейчас мстит мне, но не мелочно, а масштабно, платит той же монетой.

Точно так её мозг дорисовывал недостающие детали, потому что ей неоткуда было взять информацию, увидеть полную картину того, о чём знаю и думаю я.

– И хватит уже рассказывать мне об играх, Нейман. Ты повторяешься. Мы уже это проходили. Это уже было, ясно? Нет никаких игр. Есть недомолвки и недопонимание. Но это исправимо, нужно только захотеть. Сядь! – приказывает Ника, и я, наверное, от неожиданности, пячусь и падаю на стул. – Ты сейчас заткнёшься и выслушаешь меня! – больно тыкает пальцем Ника в мою грудь.

Я и так молчу, сражённый невольно её напором. Мне становится немножко смешно. Наверное, это отходняк – переход от резкой боли к девочке Нике, которую я не знаю. Может, поэтому я готов её слушать. А может, потому что её решительный вид будит во мне призрачную надежду, что вот сейчас всё рассосётся, встанет на места.

– Нейман, о каком доверии ты говоришь? Ты, проверяющий мой телефон? Я хоть раз позволила себе взять в руки твой? О каком доверии ты спрашиваешь, если сам мне не доверяешь? Или всё, что между нами происходит, должно твориться только в одностороннем порядке? Я обязана тебе доверять, верить в тебя, ловить каждое слово, заглядывать в рот, вешаться сама и вешать собственные проблемы, а ты? Что даёшь взамен ты? Почему не доверяешь тому, что делаю я? Почему я должна спрашивать у тебя разрешения, кому мне звонить и с кем общаться?

Мне снова становится больно. Я прикрываю глаза. Ника права. Простая истина. У неё тонкий голос обиженной девочки. Она руками машет хаотично, словами захлёбывается. Ребёнок. А я… дурак.

– Тебе кажется, что ты прав. Мне кажется, что права я. Но если мы сейчас не научимся проговаривать вслух все сомнения или подозрения, у нас ничего не получится, понимаешь? Мы так и будем ходить по кругу. Вроде бы в одном направлении идём, но не приближаемся, а на расстоянии бродим, и дотянуться друг до друга нам невозможно. Я так не хочу. Я снова сбегу, Стефан. Лучше умру, чем всё это!

– Не надо умирать, – бормочу я, утыкаясь головой Нике в живот.

Она замирает. Я слышу, как она сглатывает – шумно и, наверное, некрасиво, но мне всё равно всё в ней нравится. Очень. Так сильно, что хочется на колени встать.

Чертовщина какая-то. Слабость. Но почему я, чёрт побери, должен быть сильным? Только потому, что так правильно? Кто эти правила устанавливал?

Кто решил раз и навсегда, что мужчина должен быть крутым перцем? Кто поставил планку, что мужик не должен ломаться? Все ломаются. Даже самые сильные. Все косячат, делают ошибки, сомневаются, совершают глупости. Идеальных нет. Я так точно далёк от идеала.

В последнее время – качели. Меня штормит и кидает из одной крайности в другую. Я сам себя не понимаю. Всего того, что чувствую, – не понимаю. Видимо, наконец-то настало время не запутывать всё ещё больше, чем есть.

В конце концов, это просто разговор. Анализировать буду позже, когда голова на место вернётся. Сейчас я всё равно не могу ясно мыслить. Ночь без сна. Горькая кислота, что выжгла дыру размером с пропасть. Напридумывал?.. Сейчас я готов поверить всему. По крайней мере, пусть расскажет, а уж потом буду решать, что со всем этим делать.

Никины пальцы зарываются в мои волосы. Я вздрагиваю. Касаюсь губами её футболки.

Проще всего сейчас – завалить её и любить до беспамятства. Чтобы сорвала голос, умоляла, просила. Выбить из неё всё, не оставить камня на камне от её тайн. Трахать её бесконечно, чтобы забыла о других мужиках.

Но это не выход. Это снова уход от реальности. Этим ничего не решить. Или решить, но не всё. Поэтому я расслабляюсь, поддаваясь гипнотическому воздействию её успокаивающих поглаживаний. Мне почти хорошо.

Делаю усилие, чтобы оторваться от неё. Пододвигаю стул, усаживаю Нику рядом. Все мои движения – сплошное спокойствие, которого я не чувствую внутри. Но надо с чего-то начинать. Лучше – с самого простого, с примитивных действий.

– Давай поговорим. Не нужно убегать. Ни тебе, ни мне.

Я слышу, как она вздыхает с облегчением.

– Давай. Только начистоту. Ты – мне, я – тебе. Взаимообмен. Иначе ничего не получится. Не выйдет однобоко, Стефан. Не будет никакого доверия, пока мы домысливаем и копим обиды. Ты ранишь меня, а я – тебя. И, поверь, я делаю это не потому, что не верю тебе, в тебя. Не потому, что хочу уязвить или унизить. Просто у каждого из нас – своя правда и нет пока общей. Но, может, если мы всё же объединимся, станет проще?

Она смотрит на меня с надеждой, а я не знаю, что делать, как быть. Это… долгий разговор, а я до сих пор не уверен, что должен рассказать Нике всё. Я бы хотел оградить её от всей грязи и угроз, что клубятся над нами. Уберечь от туч, что нахмурились и готовы ударить громом и молниями.

– Хорошо, – принимаю я решение. – Так будет честно.

И я сдвигаю первый кирпич, понимая, что может случиться лавина, что сойдёт и, возможно, погребёт нас под собой. Но если я сейчас этого не сделаю, так и не узнаю, есть ли у нас будущее.

Это сложно – быть честным до самого дна, где притаились чудовища. Но я начинаю с самого начала. С той точки, после которой всё изменилось, стало другим.

– Я убил твоего отца, Ника. Вашего. Твоего и Влада.

Я не вижу в её глазах ужаса. Она не отшатнулась, храбрая моя девочка. И тогда становится проще рассказать всё остальное.

Как погибли мои родители. Как спасся я сам. Как мы снова встретились с её братом годы спустя, какой путь прошли, прежде чем расстаться.

Сухие факты. Я стараюсь вести историю своей жизни без эмоций, сухо, как хроники давно минувших дней. Да так оно и есть, по сути.

– Влад узнал, да?.. Поэтому вы расстались? – спрашивает Ника меня осторожно. И у меня есть возможность если не солгать, то немножко отступить от истины. Это ничего не решает всё равно. Погребено много лет назад, но я не позволяю себе слукавить. Не разрешаю.

– Нет, – это самые тяжёлые слова, но уж если говорить правду, то до конца, без всяких полумер и слабины. – Мы… влюбились в одну и ту же девушку.