Глава 33

Глава 33

Стефан

Ольга похожа на линялую тряпку. На потухший костёр, когда одни головешки обгорелые да пепел. Её сейчас красивой можно назвать с большой натяжкой: волосы в хвостик стянуты, косметики ноль, на щеке – след от ладони её матери.

– Я устала, – говорит она, не поднимая глаз, – и хотела, чтобы всё это закончилось. Избавиться от живота, жить, как прежде. Без вот этого всего, – безнадежно обводит она рукой палату. – Но, как было, уже не будет, к сожалению.

– Твой отец сказал, что подыскал тебе другого жениха, – кидаю пробный шар, и вижу, как невесело усмехается Ольга.

– Папа может искать, что угодно, и думать, как ему удобно. Но не ему решать, что будет.

– А кому решать? – пытаюсь выведать главное.

Она молчит какое-то время и по-прежнему на меня не смотрит. Она знает ответ, но не скажет.

– Ты иди, Стефан, у тебя много дел, – произносит Ольга тихо. – Но когда мы будем стоять с тобой у алтаря, просто помни: иногда даже такие сильные и независимые мужчины, как ты, ничего в этой жизни не решают. Поэтому лучше смирись, пока не поздно. А то ведь можешь бесконечно опоздать на ещё одну жизнь. Или на две. Это как повезёт.

Её слова походили на угрозу и обречённость одновременно. Я прекрасно понимал, на что она намекает.

– И лучше держи меня в клетке, да. Так спокойнее для всех. Надеюсь, ты понимаешь, что я не горю желанием видеть мать.

– Я распоряжусь, чтобы тебя не беспокоили.

Мне ещё предстояли разборки с охраной. И, наверное, придётся увеличить количество телохранителей. Мне не понравилось, что сюда зашла её мать и смог пройти Юджин.

К сожалению, Ольга не тот человек, что мне поможет. Но я должен был попытаться.

– Кстати, – обернулся я у дверей, словно только что вспомнил. – Ты зачем звонила Тамаре Астафьевой?

Она не ожидала вопроса. Побледнела так, что мне стало страшно: белая маска вместо лица и глаза, расширившиеся от ужаса.

– Я не звонила, – выдавила она из себя помертвевшими губами. – Не звонила! Никуда я не звонила!

Это походило на истерику, а поэтому я поспешил нажать на кнопку вызова.

– Ну что вы творите? – выпихнула меня вон лечащий врач. – У неё и так нестабильное состояние. Больше никаких посещений, которые несут угрозу не только пациенту, но и ребёнку!

Я подчинился, понимая, что одним-единственным вопросом подтолкнул Ольгу к черте, за которую она не желала переступать.

К слову, охрана у палаты увеличилась втрое. И это были не мои ребята. Мои имели вид весьма плачевный, но никуда не ушли.

– На минутку, – кивнул я, давая понять, что хочу поговорить. За несколько минут ничего не случится, а ребята Юджина уж точно никого не пустят к объекту, на который нацелился их хозяин.

– В чём дело? – поинтересовался я, как только мы оказались с глазу на глаз. – Во втором случае понятно: численное преимущество противника, а кто разрешил вам пропускать к ней мать?

– Мы и не пропускали, – с досадой проговорил Никита, – пришла врач, сказала, что родственникам никто не запрещал посещать пациентку, что у них клиника, а не колония строгого режима. Что пациентке показаны положительные эмоции и общение с родными. Простите, Стефан Евгеньевич, но в чём-то она права. Находись мы на частной территории, действовали бы согласно инструкциям. А здесь, в клинике, свои правила.

Интересно. Очень интересно. Особенно если учесть, что клиника кормилась из моих рук и существовала пусть и не только на мои средства, но всё же. Я был уверен, что подобных моментов не возникнет. Я ошибался, и поэтому жаждал задать пару вопросов Анатолию Петровичу.

К слову, Индиго тоже где-то растворился, но о нём я как раз беспокоился меньше всего. Этот парень и сквозь игольное ушко пролезет, и своего не упустит.

– Продолжаем в том же духе, – отдаю я распоряжения. – Обо всём остальном я позабочусь.

– А эти так и будут торчать? – интересуется Никита, намекая на ребят Юджина.

– Эти будут. У них тоже инструкции. Думаю, они не пойдут в разрез с вашими. Есть лишь один нюанс, но его я обговорю не с вами.

Петрович меня ждал.

– Уже хотел вам позвонить, Стефан Евгеньевич, – сказал он, как только я переступил порог его кабинета. – То, что случилось, – непростительно. К тому же, если учитывать нестабильное состояние пациентки.

– Какого чёрта? – поинтересовался я, не желая выслушивать расшаркивания.

– К сожалению, – вздыхает Петрович, указывая мне на кресло, – никто не застрахован от неприятностей. Вы присядьте, Стефан Евгеньевич.

От его настойчивости сквозит не просто вежливостью. Вдруг становится нехорошо. Обычно после таких вежливостей сообщают плохие новости.

– Нельзя учесть всех факторов. Заглянуть в голову всех сотрудников. И, к сожалению, не угадать, кого из них могут подкупить, запугать, пригрозить чем-то, заставляя выполнять свою волю.

Я всё же решаю сесть. Не потому что сомневаюсь в своей стойкости. Просто, наверное, неприятности всё же лучше принимать сидя. А то, что они есть, я не сомневаюсь.

– Елена Алексеевна – отличный специалист, замечательная женщина, мудрый и очень опытный гинеколог. Если говорить, сколько через её руки прошло несчастных судеб, которые впоследствии закончились счастливыми беременностями и долгожданными детьми, то ей уже можно поставить памятник.

Петрович тяжело вздыхает.

– Можно без подробностей её высоких профессиональных качеств? – тороплю я его, понимая, что дальше последует жопа. Большая толстая жопа, которую не спрячешь и не замаскируешь за отличным послужным списком.

– И ладно бы, она распорядилась пропустить мать, которая негативно повлияла на состояние пациентки Высоцкой. Я бы это ещё мог с натяжкой понять. Родственные связи порой чудеса творят. Особенно, когда человек изолирован и одинок. Но она скрыла некоторые очень важные факты. Намеренно ввела в заблуждение другую пациентку, которая ей доверилась.

Я напрягаюсь ещё больше, но ещё не понимаю, о чём он толкует. Точнее, наверное, отказываюсь верить.

– Обычно такие случаи умалчиваются или скрываются. Особенно, если оступился такой человек, как Елена Алексеевна.  Она, всё же, подчеркну, очень опытная и, не побоюсь этих слов, врач от бога. Но как бы я её ни уважал и ни хотел выгородить, есть черта, за которую заходить непозволительно.

– Анатолий Петрович, – снова подталкиваю я его к тому, чтобы быстрее уже переходил к главному.

– Ваша невеста, Стефан Евгеньевич, обследовалась у нас. Как вы понимаете, вашей просьбе я уделил пристальное внимание, понимая, зачем вы это делаете. Она абсолютно здорова, не переживайте, – поспешил он меня заверить, видимо, что-то прочитав в моём лице. – Но все анализы и результаты обследований говорят о том, что она ждёт ребёнка. В то время, как Елена Алексеевна…

Дальше я ничего не слышал.

В голове стоял горький голос Ники: «Я не беременная, Стефан».

Я помнил её лицо. Чувствовал отчаяние.

И не понимал, почему какая-то сука ей солгала.

Елена Алексеевна оказалась той самой врачихой, что выгоняла меня из Ольгиной палаты. Пухленькая, приятная внешне. Женщина неопределённого возраста. Ей может быть как тридцать пять, так и под пятьдесят – не разобрать. Вполне располагающая внешность. Таким хочется доверять. Но именно эта женщина зачем-то солгала Нике.

Она знала, зачем её вызвали. Не строила из себя святую невинность, не пыталась ломать дурочку, но и оправдываться не спешила.

– Я хочу знать: почему? Что заставило вас солгать? Что вами двигало? – наседаю я, не в силах остановиться.

Я никогда не воевал с женщинами. А в последнее время только с ними и воюю. Одно за другим валится, как стена, что падает внезапно, рассыпая кирпичи, на которые кто-то когда-то пожалел цемента.

Эта женщина смотрит на меня лучисто и с сожалением. Во взгляде её нет ни испуга, ни страха. То ли нервы, как канаты, то ли свято верит в свою правоту.

Это сбивает с толку, я осекаюсь, гляжу на неё, пытаясь определиться. А она молчит в ответ – ни единого слова не слетает с её губ.

– Я выйду, – поднимается со своего кресла Петрович. Я провожаю его взглядом. Тактичный. Понимает, что нам нужно тет-а-тет пообщаться. Умный мужик, а пригрел на груди гадину.

Гадина наконец-то выдыхает и по её плечам я понимаю, что она всё же была напряжена, а сейчас, когда Петрович вышел, расслабилась.

– Вы можете кричать на меня, господин Нейман, обзывать по-всякому, грозить и выполнить свои угрозы. На всё это вы имеете полное право, – голос у неё мелодично-певучий, ей под стать. – Я обычный человек, без нимба святости над головой. Однажды я совершила ошибку, которая стоила слишком дорого. Имя этой ошибке – человеческая жизнь. В то время я никак не могла допустить, чтобы расплатиться за неё сполна и по справедливости. Слишком многое тогда от меня зависело – другие человеческие жизни. Так бывает. Думаю, вы должны понимать. А может, и не должны – уровень человечности у всех разный. Тогда я пошла на сделку с совестью. От меня ничего не требовалось, кроме как оказание услуги в ответ. И я согласилась, не понимая, что услуга эта – ещё одна человеческая жизнь.

Теперь у неё усталые глаза. Морщинки проступают явно. Но красивые руки лежат спокойно на коленях, не ёрзают и не дрожат. Не знаю почему, но я уже не чувствую былой ярости, хотя, по идее, должен её ненавидеть и жаждать порвать на части. Всего этого я не ощущаю в себе. Ещё немного – и станет жаль, а я себе этого позволить не могу.

– Я не могу вам сказать всего. Есть имена, которые лучше не произносить вслух. Но если вам захочется меня уничтожить, добиться справедливости, то помните: я спасла жизнь вашему ребёнку, а может, и жизнь вашей девушки. Но не уверена, что надолго: всё тайное однажды становится явным, а я не всесильна, хоть и стараюсь.

Не знаю почему, но я ей поверил. Что-то было в ней такое… Прямой взгляд, искренность, простота.

– Я знала, что когда-нибудь настанет день, и я больше не смогу работать по специальности, вынуждена буду уйти. Нет разницы из-за чего. Потому что человек, солгавший однажды, будет вязнуть во лжи и совершать проступок за проступком. Для кого-то это легко и не имеет значения. В моём случае это не так. Наверное, поэтому я готова понести наказание.

– Но при этом вы отказываетесь помочь, назвать имя человека, который до сих пор имеет над вами власть.

– Мне по-прежнему есть что терять, – смотрит она мне в глаза. – И это, как вы понимаете, не мои честь и совесть и не моя собственная жизнь.

– Тамара Астафьева, – произношу вслух имя сам, чтобы посмотреть, верна ли моя догадка.

У Елены Алексеевны хорошая выдержка. Она не дёргается, не краснеет, не сжимает от неожиданности пальцы, но взгляд у неё становится пустым и стеклянным, как у куклы. Не глаза, а две синие пуговицы, в которых ничего не отражается. Только пустота. А я так и не понял, попал я или промазал. Угадал или нет.