Глава 63

Мы лежали долго. Он во мне и на мне. Но я не чувствовала его тяжести. Может, мы лежали бы ещё дольше, но заплакал щенок. Малыш.

— Теперь он будет красть тебя у меня, — проворчал Стефан, целуя жадно в губы.

— Не жадничай, — спихнула я его с себя. Сделала это шутливо. Так, словно ничего сверхъестественного не произошло. А душа рвалась и пела от какой-то грустной нежности, когда хотелось Неймана погладить, взъерошить волосы и полюбоваться. Но я не стала этого делать. И так обнажилась до глубины, куда никого и никогда не пускала.

Я одевалась, а Стефан лежал в кровати. Смотрел на меня. На то, как я сюсюкаюсь со щенком.

— Скучала по мне? — напал он на меня сзади, прижал к себе и поцеловал в плечо. Я вспыхнула. Может, и хорошо, что он не видит моего лица.

— А ты?

Это защита. Возможность не отвечать.

— Я скучал, Ника, — шепчет он мне на ухо, и я покрываюсь мурашками. От его тёплого дыхания, от слов, что он говорит еле слышно, но я ведь их слышу. Я и не думала, что Стефан признается.

Пока мы дышали — со сбоями, прислушиваясь друг к другу, Санта сделал лужу.

— А вот и первые заботы, — спокойно сказал Нейман, и я рассмеялась. Как хорошо, что он не стал отмораживаться. И лужа на полу ничуть его не испугала. — И у нас проблема.

— Это не проблема, — не согласилась я. — Он маленький! — кинулась на защиту щенка, как тигрица.

— Я не об этом, — покачал Стефан головой. — Сантана.

Я не сразу поняла, что он о Чертяке говорит. Привыкла его этим именем называть.

— Чертяка умный и воспитанный кот. Надеюсь, они подружатся.

Я старалась говорить уверенно, но ничего подобного не чувствовала. Чертяка очень своеобразный кот. Вряд ли ему понравится конкурент на моё внимание. Но я упрямая. Надеялась, что удастся этих двоих подружить. Нейман тоже сомневался, но об этом скорее говорил его вид. Вслух свои сомнения он высказывать не спешил.

— Ну наконец-то, — сказала Мотя, как только мы выползли на свет божий. Я снова вспыхнула, представляя, как весь дом слышал, чем мы с Нейманом занимались с утра пораньше. Какой позор. Я даже не задумалась.

Но сгорать со стыда Стефан мне не позволил. Обнял и прижался губами к шее. Собственнически, не скрываясь.

— Где ты так долго пропадал, Стефан? — сверлила Мотя его взглядом. — Я уж думала, ты не приедешь, и нам придётся Новый год в одиночку встречать.

— Я вернулся, — просто сказал он. — Не ворчи. Нике сегодня девятнадцать. Я не мог пропустить этот день.

Мотя ахнула.

— И молчала, партизанка! — обиделась она на меня до слёз. — Как же так! Ни подарков, ни праздничного ужина — ни-че-го!

— Всё будет, — обнял её, успокаивая, Нейман. — И ужин, и праздник, и радость.

Мотя расплакалась. Прижала его к себе. Видимо, она не ожидала, что её названный сын когда-нибудь оживёт настолько, чтобы вот так проявлять чувства.

Это было какое-то трогательное единение. А у меня снова сухостью обожгло глаза. Я бы могла ещё потерпеть разлуку, только чтобы всё это испытать заново: и возвращение Стефана, и то, что случилось в моей комнате, и его тепло, что согрело Матильду.

Дом ожил. Здесь очень большие махровые и чуткие уши. Скоро о моём дне рождении знали все.

— Ты как магнит, Ника, — сказал Нейман, наблюдая, как бегает, суетясь, прислуга. — Ты притягиваешь, располагаешь к себе, ничего особенного для этого не делая.

И я вдруг поняла: я им нравлюсь. Всем этим горничным, кухарке, подсобным рабочим. Охране и водителям. Ну, Дан не в счёт, но я старалась о нём не думать. Лия тоже не в счёт, но её здесь больше нет.

Это безмерно меня удивило. Я всю жизнь сторонилась людей. Старалась косить под мальчика, чтобы не привлекать внимания мужчин, потому что знала: их ко мне тянет, я их чем-то привлекаю невольно. Но то, что я действую так и на женщин, даже не догадывалась. Что во мне есть нечто, за что можно любить, испытывать расположение симпатию.

Это была моя маленькая семья. То, чего у меня, считай, никогда не было толком. То, чего я не могла прочувствовать, понять, осознать до конца. А теперь… дом, люди, кот, собака… Мотя и Стефан. Так много всего, что хотелось петь, танцевать, кричать от избытка чувств, радоваться каждой улыбке, каждому доброму слову. И я всё это получала.

Может, поэтому так тревожно билось сердце в груди. Сердце хотело объять мир и понимало: наступит день, когда всё изменится. Сердце так привыкло быть осторожным, что не верило в то, что хрупкое равновесие продлится долго.

Это был самый счастливый Новый год в моей жизни. Даже прошлое меркло, теряло краски. В те напоённые теплом дни я осознала, что прошлым жить нельзя. Нужно отпускать тех, кто ушёл безвозвратно и позволить себе окунуться в то хорошее, что тянулось ко мне и ждало, хотело, чтобы я наконец-то успокоилась, умиротворилась и перелистнула старые страницы.

Вовсе не нужно ничего вычёркивать и переписывать. Достаточно помнить. Тогда буду силы открывать окна, что несут добро и свет, радость и счастье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Мы снова украшали дом — добрались и до второго этажа. Я вдруг решила: там больше не будет мрачного средневековья. Настало время Просвещения и Света.

Я мирила Чертяку и Санту. Кот шипел, как настоящее исчадие ада. Санта оказался забавным добряком, храбрым и доверчивым пёсиком. Он Чертяку не боялся. Лез к нему, виляя хвостом. Чертяка не сдавался — показывал клыки, топорщил усы и шерсть, но с каждым днём я видела: его сопротивление тает. Бить малыша он не смел. На чёрного засранца кто только не орал страшным голосом, чтобы не смел когти на малыша выпускать.

— Это была плохая идея, — философски замечал Стефан, но я не раз слышала, как он ругает кота. У Неймана это получалось мастерски: грозный голос, холодные интонации. Будь на месте Чертяки человек, уже бы ползал на заднице и мечтал сделать что угодно, лишь бы больше Нейману под руку не попадать.

Мотя хихикала, прикрывая рот ладошкой. Качала головой и закатывала глаза. Она светилась и будто сбросила десяток лет — не меньше. Преобразилась неимоверно.

— Ещё бы внуков дождаться, — кидала она на меня пронзительные взгляды, а я прятала глаза.

Когда меня никто не видел, я украдкой прижимала ладони к животу. Может, дождётся. Очень скоро. Мы со Стефаном совсем с катушек слетели. Жили одним днём. Он не предохранялся, а я так и вовсе никогда этого не делала. Всё собиралась сходить в клинику, но так и не дошла. Стыдилась и боялась. Да и «осадное» положение играло не мне на руку. Явиться к гинекологу в сопровождении охраны я не могла. Это было выше запасов моей смелости.

Стефан ничего не говорил. Но я помнила: он очень внимательный, и если поступает так, значит точно знает, что делает. «Потерял голову от страсти и обо всём забыл» — это не о Неймане.

Может, поэтому в душе моей родилась надежда: он хочет того же, что и я. Иначе всё было бы, как и прежде.

Это был ещё один уровень наших отношений. Ещё один шаг навстречу друг другу. И я больше не задумывалась. Просто шагала. Просто жила тем, что у меня было на тот миг, на тот короткий отрезок отпущенного нам времени.