16. Чтобы узнать правду

Эйкедж был таким же небольшим городком, как и Линтон, в котором прошло мое детство. Карета въехала в главные ворота уже в сумерках, но я не волновалась – в городе была гостиница, там я и хотела переночевать, чтобы утром отправиться обратно. А матушка Бевина не откажется принять меня и вечером. Через пару дней я вернусь в столицу и брошу письмо с подтверждением в лицо колдуну. Пусть лопнет от злости, что его подлость не удалась, и не получилось очернить меня. Подумав об этом, я испытала злую радость и тут же одернула себя. Стоп, Эмили. Можно подумать, ты делаешь это ради колдуна. Нет, ты делаешь это ради своего честного имени, ради Аселина… Но мысли об Аселине только добавили тревожности, и я постаралась прогнать их подальше. Об Аселине я подумаю… потом. А сейчас можно насладиться путешествием. Открыв окно, я смотрела на извилистые мощеные улочки, пышные заросли желтых акаций, и радовалась, что сейчас увижу каменные стены пансиона. Увижу липовые аллеи, где гуляла с подругами… И шиповник, наверное, ещё не отцвел… Расплатившись с кучером, я договорилась, что мы выезжаем завтра в шесть утра, взяла чемоданчик и дернула веревку колокольчика над низкими дверями пансиона. Мне недолго пришлось стоять на крыльце – через две или три минуты дверь распахнулась, и молодая монахиня в сером платке и черном платье с белым воротничком, приветливо спросила, что мне угодно. – Добрый вечер, – улыбнулась я ей. – Мое имя – Эмили Валентайн. Я обучалась в вашем пансионе, закончила его в прошлом году. Могу я видеть матушку Бевину? – Матушку Бевину? – переспросила монахиня в замешательстве, и я похолодела – неужели настоятельница умерла? Может, в этом тоже виноват колдун?! – Матушка Бевина, – заговорила я, волнуясь, – настоятельница… Что с ней? Мне необходимо увидеть её. – Леди, наша настоятельница – матушка Цецилия, – сказала монахиня. – Вы, наверное, ошиблись. И я не помню вас среди наших выпускниц… Как, вы говорите, ваше имя? – Эмилия. Эмилия Валентайн, – ответила я, волнуясь всё больше. Значит, настоятельница поменялась. Не очень хорошо. Но и не очень плохо. Всегда остаются другие люди, знавшие меня, и архивные книги. – Я училась у вас пять лет, меня должны помнить воспитатели – сестра Бернадетт, сестра Ребекка… – О, возможно, я что-то перепутала. Входите, – монахиня впустила меня в пансион и закрыла за мной двери. Здесь ничего не изменилось – те же стены, те же окна, застекленные розовыми и голубыми витражами… А на заднем дворе растут липы. Мы любили гулять там, потому что монастырская стена с той стороны была разрушена, и можно было увидеть город – реку, здание ратуши с часами… Монахиня проводила меня в кабинет настоятельницы, и представила: – Леди Валентайн, она говорит, что училась у нас. Из кресла мне навстречу встала матушка Бевина – я помнила ее именно такой. Грузной женщиной с чуть отекшим лицом. На подбородке – родимое пятно, но воротничок неизменно белоснежный и накрахмаленный на славу. – Преподобная Цецилия, – монахиня, проводившая меня, голосом выделила имя настоятельницы, – юная леди говорит, что желает видеть матушку Бевину, настоятельницу. – Это какая-то ошибка, – настоятельница, подслеповато щурясь, вглядывалась мне в лицо. – Я не помню вас среди учениц. – И я не помню, – коротко поддакнула молодая монахиня. Повисла неловкая пауза, во время которой я растерянно смотрела то на настоятельницу, то на монахиню. Они переглянулись, и настоятельница мягко спросила: – Когда вы закончили обучение? – В прошлом году! – меня затрясло, как в лихорадке. – Меня должны помнить сестра Бернадетт… сестра Ребекка… Я, правда, здесь училась!.. – Успокойтесь, леди, – настоятельница взяла меня под руку и усадила в кресло. – Сейчас мы во всем разберемся. Табита, – она обратилась к молодой монахине, – приведи Бернадетт и Ребекку. – Мне нужно письменное свидетельство, что я обучалась здесь, – забормотала я, порываясь встать, но настоятельница удержала меня в кресле, положив руку на плечо. – Не волнуйтесь, леди, – попросила мать Цецилия, которую я упорно помнила, как матушку Бевину. – Хотите воды? От воды я отказалась, а когда в кабинет вошли сестра Бернадетт и сестра Ребекка, я вскочила и потянулась к ним с такой надеждой, будто им предстояло спасти мою жизнь. – Юная леди утверждает, что училась у нас, – сказала настоятельница. Но я ее что-то не узнаю. – Эмили Валентайн, – торопливо заговорила я, обращаясь к сестрам. – Помните, на выпускном экзамене я перевернула чернильницу и вы, сестра Бернадетт, отчитали меня и заставили переписать сочинение по истории три раза? Лицо монахини выразило замешательство, а сестра Ребекка произнесла: – Леди, сестра Бернадетт не преподает историю. Ее предмет – домоводство. – А вы, – я говорила быстро, захлебываясь словами, уже понимая, что произошло нечто страшное, – вы очень любите иностранную поэзию, и читали нам стихи Готфрида Шнедлера – о белом шиповнике и королевской невесте, полюбившей другого. Монахини снова переглянулись, и эта игра в переглядки напугала меня так же, как если бы колдун Вирджиль Масгрейв выскочил сейчас из-под стола с криком «ага, попалась!». – Прошу прощения, – запинаясь произнесла сестра Ребекка, – но я занимаюсь огородом, и точно не сильна в иностранных языках. – По-моему, вы ошиблись, леди, – повторила настоятельница ласково. – Хотите воды? Но я рухнула в кресло, сжав виски ладонями. Мне показалось, что еще немного – и я сойду с ума. Я ведь помнила их… Они жили в моих воспоминаниях… Как обычные, реальные люди… Почему же они не помнили меня?.. – Давайте посмотрим метрики, – предложила настоятельница, – и тогда все станет на свои места. – Да, метрики, – забормотала я, цепляясь за последнюю спасительную соломинку, – посмотрите списки учениц… Я должна быть там… Архивом заведовала незнакомая мне монахиня. Она посмотрела на меня подозрительно, но велела помощнице принести список выпускниц прошлого года. Помощница не была монахиней, а только послушницей – совсем молодой, со вздернутым носиком и яркими рыжими веснушками. Девушка принесла толстый фолиант в кожаном переплете, положила на стол и уставилась на меня с каким-то веселым любопытством. Наверное, ей было забавно, что какая-то девица настолько сошла с ума, что не помнит, где обучалась в прошлом году. Может, я и правда сошла с ума? Пока настоятельница перелистывала толстые пергаментные листы, я стояла поодаль, до боли стиснув руки. А вдруг это колдун навел волшебный морок на матушку настоятельницу и сестер? Чтобы окончательно опозорить меня… Да, скорее всего, так и есть. Это проделки Вирджиля Майсгрейва, иначе и быть не может. Я приободрилась, ожидая, что сейчас настоятельница обнаружит, что записи подтерты, вырезан нужный лист или страница прожухла как раз на списке выпускниц моего года. Ведь колдун не остановится ни перед чем. Ещё и будет рад, если я свихнусь, и меня отправят в богадельню. Настоятельница нацепила на нос круглые очки и самым внимательным образом просмотрела записи, ведя пальцем по ровно выписанным строчкам. – Сожалею, леди, – сказала она, придвигая книгу ко мне, – но вас нет в списках. Никакой Эмилии Валентайн я не нахожу. Можете сами убедиться. Следом за ней я точно так же просмотрела фамилии выпускниц, ведя по строчкам пальцем. Было целых три Эмилии, но ни одна не Валентайн. И против их фамилий стояли совсем не мои подписи. Не обнаружила я следов подчистки текста и замененных страниц. Везде пергамент был одинаковый, и цвет чернил не отличался. – Скорее всего, вы ошиблись, – произнесла настоятельница, снимая очки и тщательно протирая стекла. Она старалась говорить доброжелательно, но я видела, что ей неловко. Я внимательно посмотрела на нее – может, она притворяется, подкупленная или запуганная графом Майсгрейвом? – Можно мне поговорить с вами наедине, матушка… Цецилия? – я с трудом выговорила имя настоятельницы, потому что на языке у меня так и вертелось – Бевина. – Конечно, леди. Оставьте нас, пожалуйста, – обратилась она к сестрам. Монахини покинули кабинет, и я успела заметить, как веснушчатая послушница смешно наморщила лоб и нос, провожая меня взглядом. Наверное, это выглядело очень забавно со стороны. Но мне было совсем не смешно и не забавно. Мне было по-настоящему страшно. Как будто окружающий мир рушился, словно карточный домик. – Этого не может быть, – решительно начала я, когда мы с настоятельницей остались наедине. – Я не буду настаивать, но прошу вас признаться – это граф Майсгрейв заставил вас скрывать правду обо мне? Настоятельница задумчиво сложила руки и опустила глаза. Лицо ее приобрело почти страдальческое выражение. – Леди, – сказала она очень ровно и спокойно, – я много грешила в миру продолжаю грешить сейчас, но никогда я не стала бы лгать по чьей-то просьбе или приказу. Потому что гнева небес я боюсь больше, чем гнева какого-то графа Майсгрейва, с которым даже незнакома. – Незнакомы? – я так и впилась в нее взглядом. – Он сказал, что получил ответ из пансиона святой Линды. Ответ относительно меня. Что я никогда не обучалась у вас! – Не припоминаю, чтобы кто-то о вас спрашивал – настоятельница посмотрела на меня прямо и ласково. – Мне кажется, вы не слишком здоровы, дочь моя. Вам надо успокоиться, помолиться и… – Я не сумасшедшая! – резко перебила я её. – Я всё помню, хотя вы и делаете вид, что не узнаете меня. Я прекрасно помню это место – витражи, желтые акации в городе, помню липовую аллею за пансионом, там цвел белый шиповник, в июле всё утопало в его цветах! Настоятельница коротко вздохнула, а потом позвонила в колокольчик, стоявший на столе, на фарфоровом блюдечке. Тут же дверь открылась, и в кабинет заглянула веснушчатая послушница. – Мерит, – сказала ей настоятельница, – проводи леди в сад. Пусть она убедится, что никаких лип в пансионе святой Линды никогда не росло. Как и шиповника. Липы не росли!.. Не может быть!.. Как во сне я последовала за послушницей. Она оглядывалась через плечо и всё хмурила лоб, будто собиралась что-то сказать, но не решалась. Хотела сказать, что мне место в клинике для умалишенных? Я содрогнулась от одной мысли об этом. Витрджиль Майсгрейв был уверен, что я лгу. И леди Филомэль… Мы вышли во внутренний двор – совершенно такой, как в моих воспоминаниях, прошли под каменной аркой и оказались в саду… Мне ничего не оставалось – только ахнуть и прижать ладони к щекам. В пансионе святой Линды и правда не было лип. Здесь росли столетние дубы. Даже если бы липы, сохранившиеся в моей памяти, выкорчевали, никакие волшебные силы не вырастили бы за год деревья по десять футов в обхвате. Вместо шиповника аллеи украшали заросли желтой акации. А стена была такой высокой, что из-за нее невозможно было рассмотреть город. Но я помнила совсем другое… Помнила… если только не сошла с ума… – Простите, я ошиблась, – прошептала я еле слышно. Безумна! Сумасшедшая лгунья! Вот кто ты такая, Эмили Валентайн… Провожая меня, настоятельница Цецилия сказала мне несколько добрых слов в качестве напутствия, посоветовав молиться и смириться, но я пропустила совет мимо ушей и побрела к гостинице, прижимая чемоданчик к груди. Как же теперь быть? Признаться Аселину и леди Икении, что я сошла с ума? Тогда свадьба точно не состоится… Кому нужна безумная жена? – Леди! Подождите! – услышала я звонкий голосок позади и остановилась. Меня догнала та самая послушница, которая показывала сад. Прищурив глаза, она вглядывалась мне в лицо и улыбалась. Но улыбка не была насмешливой, скорее, растерянной. Будто девушка пыталась вспомнить меня… Вспомнить?.. Может быть, она – именно тот свидетель, который подтвердит, что я не ошиблась… – Возможно, леди обучалась в другом пансионе? – спросила девушка вежливо. – Вы говорили о липах, а они растут в пансионе на Белом Острове. Я слышала об этом от нашей благодетельницы – леди Остин, она ездила туда в паломничество. Моя надежда умерла окончательно. Ехать на Белый Остров? К чему? Я никогда не бывала там, это точно. Белый Остров – совсем глухая провинция. Лет сто назад туда ссылали государственных преступников, да и обыкновенных преступников – без особого разбора. – Благодарю, подумаю над вашим советом, – сказала я послушнице и пошла дальше, но девушка снова догнала меня. – Ваше лицо кажется мне знакомым, – сказала она. – Вы сказали, ваша фамилия – Валентайн? – Да, – я порывисто обернулась к ней. – Вы меня помните? – Не уверена, – с сомнением покачала она головой. – Но почему-то мне кажется, что мы встречались раньше… В детстве?.. – она вопросительно приподняла рыжеватые брови. В детстве? Нет, это было совсем не то. – Я выросла в Линтон-вилле, – сказала я со вздохом, – и совсем вас не помню. – Ах, Линтон-вилль, – она огорченно всплеснула руками. – Нет, я никогда там не жила. Я воспитывалась в сиротском приюте, в столице. А в двенадцать лет опекун отправил меня сюда, в пансион святой Линды. Я тут уже десять лет, но вы точно не учились у нас, леди… С этим мне и пришлось уйти. Я сняла комнату в гостинице, и провела дурную ночь, не зная, на что решиться и что предпринять. Вернуться в столицу? Поехать домой и запереться там в своем доме? Обратиться к врачу, пока ещё помню своё имя? Вирджиль Майсгрейв только на это и рассчитывает. Что я спрячусь и носа не покажу из своего городка. Вирджиль Майсгрейв!.. Меня словно окатило огненной волной, едва я вспомнила королевского колдуна. А не его ли это проделки? Он первый, кто намекнул, что я – не та, за кого себя выдаю. Может, всё это – часть его плана?.. Ровно в шесть я была готова отправиться в дорогу, но когда карета выехала из Эйкеджа, я попросила кучера свернуть с главной дороги в сторону Линтон-вилля. – Не в столицу? – уточнил он. – Вы же собирались туда. – Передумала, – отрезала я не очень любезно. – Вам платят за поездку, а не за расспросы, как мне кажется? Он пожал плечами и развернул лошадей. Дорога до Линтон-вилля показалась мне мучительно долгой, и там я сразу отправилась в церковь, на ходу доставая из поясной сумочки свое свидетельство о рождении. Румяный и молодой священник – высокий и широкоплечий, больше похожий на конюха, чем на духовное лицо, выслушал мою просьбу с некоторым удивлением, учитывая, что я сразу предъявила ему свидетельство о рождении, и пригласил пройти в церковную библиотеку. – Странная просьба, – пошутил он, приставляя к книжным стеллажам лестницу и находя нужный том. – Кто-то усомнился в том, что вы родились? – Странно слышать это от вас, – не поддержала я шутку. – Кто-то выдал документ, не соответствующий действительности, и теперь я вынуждена доказывать правду. Может, это были вы? – Не припоминаю, – он оставил шутливый тон и нахмурился. – Я здесь уже десять лет, леди, и ни разу не поступало запроса о сверке записей по приходским книгам. – В этом месяце к вам приезжал граф Майсгрейв, – выпалила я, внимательно наблюдая за ним. – И ему был предоставлен подобный документ – что меня не существует. – Граф Майсгрейв? – священник нашел нужную книгу и с трудом извлек ее из плотного ряда таких же толстых и пропыленных фолиантов. – Я слышал это имя. Он из гильдии королевских колдунов, по-моему? – Он был здесь? – продолжала допрашивать я. – По-моему, нет, – прижав книгу к груди, священник осторожно спустился и с облегчением положил тяжелый фолиант на столик. – Вот то, что вам нужно, леди. Какой номер записи по свидетельству? – Семьсот девятый, – ответила я, взглянув на свидетельство о рождении. Вот так новость. Значит, Вирджиль Майсгрейв обманул меня? Он не отправлял запрос в пансион святой Линды и не был в Линтон-вилле. И всё лгал про документы, разоблачающие меня, как мошенницу. Так и знала, что это его очередная подлость!.. – Шестьсот девяносто… – бормотал священник, переворачивая листы, – семьсот… Ага, семьсот девять, – он замолчал и нахмурился ещё сильнее. – Здесь значится Анри Гранье. Под семьсот девятым номером – Анри Гренье. До него – Мария Аллар, после – Мария дель Снитфлит… В библиотеке было тепло, даже душно, но мне вдруг показалось, что меня голышом вытолкали на лютый мороз в зимнюю ночь. – Не может быть, – произнесла я бесцветным голосом. – Этого просто не может быть. – Возможно, какая-то ошибка, – попытался утешить меня священник. Славный человек проверил все даты рождения в этом месяце, сравнил записи за прошлые года, но я уже знала, что всё бесполезно. Если вмешался Вирджиль Майсгрейв, то дела у Эмили Валентайн неважные. Она просто перестала существовать. После двух часов безуспешных поисков, священник проводил меня в свой кабинет и самым внимательным образом изучил свидетельство о моём рождении. – Подпись на вашем документе похожа на подпись прежнего настоятеля, – признал он в конце концов. – И свидетельство выглядит, как настоящее. Но записи о рождении нет. Скорее всего, кто-то халатно отнесся к ведению приходской книги. Вам надо подать заявление мэру, господину Бриену, он назначит проверку и разрешит внести изменения в книгу. У вас остались родственники, которые могут подтвердит вашу личность? – Родители переехали из Линтон-вилля, четыре года назад, – сказала я, понимая, что мои шансы стремительно приближаются к нулю. – В прошлом году они умерли. Насколько мне известно, родственников у них не было. По-крайней мере, мне они не известны. – А где вы жили в Линтон-вилле? Может, соседи вспомнят ваших родителей и вас? – Вишневый переулок, – ухватилась я за этот шанс. – У нас был дом из белого камня, а во дворе – колодец. – Думаю, вы можете съездить туда, – предложил священник, – поговорите с тамошними жильцами, с соседями, а потом вернетесь, и я помогу вам составить заявление на имя мэра. Мы сошлемся на свидетельские показания, и я думаю, что уже завтра всё разрешится. – Да, благодарю, – пробормотала я, неловко доставая из сумочки пару монет и бросая их в кружку для подаяний. Деньги принадлежали Вирджилю Майсгрейву, и, по сути, я не имела права их тратить. Но если граф – виновник моих неприятностей, то вполне справедливо, чтобы он и платил за расходы. Подбодрив себя этими мыслями, я заплатила местному кучеру, хорошо знавшему город, и попросила отвезти меня в Вишневый переулок. Я быстро нашла нужный дом, и он был совершенно таким, как я помнила – стены из белого камня, круглый колодец, закрытый решеткой… Из дома ко мне вышла молодая женщина, держа на руках двухгодовалого ребенка, который серьезно и внимательно рассматривал погремушку, сделанную из маленькой тыквы – высушенной, насаженной на палочку и расписанной яркими красками. Узнав, кто я такая, и что мне нужно, дама посмотрела на меня с удивлением. – Вы – дочь прежних владельцев? – изумилась она. – Кто бы мог подумать… – Произошла путаница с моими метриками, – я пропустила ее слова мимо ушей, потому что обрадовалась, что хотя бы имя моих родителей знакомо этой милой женщине, – теперь мне надо подтверждение от соседей или родственников, что я – именно та, кем являюсь. Звучит глупо, но сами понимаете, какое неудобство это причиняет… Можно ли мне сослаться на вас в заявлении к мэру? – О, простите, – она растерялась, – но я вряд ли смогу вам помочь. Леди и лорд Валентайны уехали из Линтон-вилля очень давно, я их совсем не помню… Этот дом купил мой дед, и он пустовал до недавнего времени… – Как – давно? – перебила я ее совсем невежливо. – Мои родители уехали из Линтон-вилля четыре года назад. А я жила в этом доме до двенадцати лет. – Вы что-то путаете, леди, – женщина покачала головой, и взгляд ее стал настороженным. – Мой дед купил этот дом у Валентайнов, когда еще был жив. А умер он шестнадцать лет назад. Этот дом принадлежал нашей семье, а теперь этот дом мой, все документы в порядке, не сомневайтесь. Я открыла рот, сообразив, что дамочка приняла меня за мошенницу, претендующую на ее собственность. Но разве сама она не была мошенницей?! Каких шестнадцать лет!.. О чем она?!.. – Никоим образом не претендую на этот дом, – сказала я с трудом сдерживая негодование, – но я жила здесь, когда была ребенком. – Вы ошибаетесь, – быстро возразила она. – Нет, не ошибаюсь. Я прекрасно это помню. Эту решетку, – я указала на колодец, – положили, чтобы я не совала туда нос. Я очень любила бросать туда камешки, и мои родители волновались, что я могу упасть. – Леди! – теперь женщина с трудом сдерживалась, а ребенок уронил погремушку и заревел во всю голову. – Вы ошибаетесь, повторяю вам! – молодая мама пыталась успокоить ребенка, но он плакал все сильнее. – Простите, но я вернусь в дом, – она ухитрилась поднять погремушку и сунуть ее в руки плачущему ребенку, – а этот колодец, – она тоже указала на него, – выкопал мой муж три года назад. Сразу, как только мы поженились. И это вам подтвердит любой из наших соседей. И вообще… – она подозрительно и недоверчиво смерила меня взглядом, – слишком вы молоды, чтобы быть дочерью Валентайнов. Им было сто лет в обед. Всего хорошего! Она пошла по направлению к дому, под рев недовольного ребенка, а я осталась стоять за оградой, осмысливая то, что услышала. Дом продан больше шестнадцати лет назад? Моим родителям сто лет в обед? Колодец построен недавно?.. Не может быть… Я помнила, отлично помнила, что моим родителям было всего сорок. Папа играл со мной в лошадку, таская на закорках, а мама отлично играла в бадминтон… Они умерли от пневмонии, потому что возвращались из гостей и промокли под дождем… Так сказал врач… От пневмонии умирают и молодые… Я стояла возле ограды, глядя на белый дом, на колодец, и мне казалось, что сейчас голова моя взорвется, как шутиха во время праздника. Потому что я помнила совсем другое – молодых и веселых родителей, колодец, в который я бросала камни… Сбросив оцепенение, я постучалась в дом по соседству, а затем – в дом напротив, но разговоры с другими жителями Линтон-вилля ничуть мне не помогли. Все соседи, как один, утверждали, что Валентайны были престарелой супружеской четой, давным-давно продали дом и уехали, и никто ничего не знал об их дочери – об Эмилии Валентайн. Священник сказал, что будет ждать меня, чтобы помочь составить заявление в мэрию. Но я не вернулась в церковь. Не пожелала задержаться в Линтон-вилле даже на ночь. Эмили Валентайн уезжала из городка, который привыкла считать своим родным, плотно закрыв окошко кареты. Будто сбегала, боясь разоблачения. – Куда теперь, леди? – спросил кучер, когда мы остановились на станции, чтобы лошади могли отдохнуть и напиться. Я вышла из кареты и остановилась возле нее столбом, погруженная в свои мысли. Кучеру пришлось еще раз повторить вопрос, прежде чем я услышала и поняла. – Если мы в столицу, то надо свернуть по развилке направо, – кучер махнул рукой, – иначе потом придется делать крюк. Я кусала губы, не зная, что предпринять, и вдруг слова молоденькой послушницы из пансиона святой Линды прозвучали в моей голове так ясно, словно я сама произнесла их: «Липы растут на Белом Острове». И хотя разум говорил обратное, я всё ещё надеялась, что просто память сыграла со мной злую шутку, и пробелы в моей жизни были результатом юношеской забывчивости, а не происками королевского колдуна. – Мы едем на Белый Остров, – сказала я решительно. – Только побыстрее, – ещё одна монетка перекочевала из моей сумочки в ладонь кучера, и тот, пожав плечами, проворчал, что за плату отвезет меня хоть на луну, но лошадям всё-таки нужен отдых. Дорога до Белого Острова заняла полтора дня, и в очередной маленький городок мы въехали под утро. Я была измучена путешествием и тяжелыми мыслями, но едва мы миновали городские ворота, предъявив документы, я высунулась в окно, жадно вглядываясь в улочки и дома. Нет, я ничего не помнила. Я никогда не бывала в этом городе, пусть тут и в самом деле всюду росли липы. Но уезжать, не узнав всё наверняка, было глупо, и я остановилась в гостинице, а рано утром отправилась в пансион святой Клер. Там меня встретили далеко не так радушно, как в Эйкедже. Настоятельница пансиона матушка Кларисса (которую я тоже видела впервые в жизни), объявила, что не помнит меня, что я никогда не обучалась в ее пансионе и отказалась пропустить во внутренний двор, потому что вход в пансион разрешен только ученицам, а липами можно полюбоваться и в общественном саду, в центре города. Я попыталась настаивать, попросив проверить списки выпускниц, но лицо настоятельницы приобрело воинственное и непримиримое выражение, будто я ненароком попросила одолжить мне пару тысяч золотом: – В прошлом году в пансионе был пожар, – произнесла она сердито, – и все архивы уничтожены. Но в любом случае, они и не нужны. Вы мне незнакомы, леди, а на память я, к вашему сведению, не жалуюсь. Это был провал, и мне ничего не оставалось, как покинуть пансион. Я брела по улице, направляясь к гостиной, и в голове было пусто, а в душе – пусто вдвойне. Где же искать ответы на загадки твоей жизни, Эмили Валентайн? Как-то незаметно я свернула к центру города, прошла мимо пустой ещё базарной площади и оказалась перед общественным садом, о котором говорила настоятельница. Липовая аллея уходила в сторону искусственного пруда, а вдоль дорожек пышно цвел белый шиповник, наполняя воздух божественным ароматом. Разве не это я помнила о своей юности?.. Ноги сами понесли меня вперед, хотя я понятия не имела, куда идти и что искать. В конце аллеи, на берегу, стояли качели. Две девушки качались на них, весело взвизгивая – одна сидела на деревянном сиденье, вторая толкала её в спину. Я замедлила шаг, наблюдая за ними. Теперь мне казалось, что я тоже когда-то забавлялась так… Качели… Цветущий шиповник… Или это был просто сон, который я увидела в доме Аселина? Там ведь тоже были качели… Я пошла вдоль берега и оказалась возле беседки, спрятанной в зарослях, поднялась на крыльцо, но потом спустилась и остановилась возле липы, росшей чуть в стороне. На ее коре кто-то вырезал рисунок – буквы «Е» и «S», взятые в сердце. Я погладила гладкий ствол липы ладонью. Почему же мои воспоминания такие странные? И на самом ли деле меня зовут Эмили Валентайн? Простояв возле липы, я вернулась тем же путем, по аллее, и вышла на базарную площадь, где торговки уже занимали места, раскладывая по прилавкам зелень и овощи, выставляя клетки с домашней птицей и продавая пирожки на разнос. Я купила пирожок с вареньем, потому что была ужасно голодна, и съела его прямо на улице, хотя леди не полагалось есть на ходу. Торговки зазывали посмотреть товар, но я молча качала головой, проходя мимо. Сейчас мне только и остается, что вернуться… Но куда? В столицу? В Саммюзиль-форд? Или лучше сбежать, как советовал королевский колдун?.. – О! Вы вернулись, милочка Эмили! – раздался вдруг веселый женский голос, и я вздрогнула, услышав свое имя. Оглянувшись, я увидела прилавок, заваленный мешочками из полупрозрачной ткани. Мешочки были наполнены душистыми цветочными лепестками и благоухали на весь ряд. Торговка, сидевшая на перевернутом бочонке, махала мне рукой и улыбалась так приветливо, что не оставалось сомнений – она звала именно меня. – Вы меня знаете? – пролепетала я, подходя к ней. – А вы меня – нет? – засмеялась она, показав ровные белые и крепкие зубы. И сама она была румяной и крепкой, как осеннее яблоко. – Забыли обо мне? Коротая же память у юных девиц! Как ваш муж, дорогая леди? – Муж? – пробормотала я, пытаясь справиться с изумлением. – Вы ошиблись, я не замужем. Я только собираюсь замуж… – Почему же вы столько тянули? – удивилась она, раскладывая мешочки. Красные – к красным, синие – к синим. – Вы говорили, что у вас свадьба со дня на день. – Когда говорила? – спросила я, запинаясь. – В позапрошлом году, когда же еще, – она снова расхохоталась. – Вы все позабыли? – Два года назад? Замуж? – только и смогла произнести я. О каком замужестве может быть речь? Два года назад мне было всего семнадцать, я примерно училась в пансионе… в каком-то пансионе, и не думала о сердечных делах. – Ничего не понимаю, – торговка посмотрела на меня, вскидывая брови. – Вы – леди Эмилия? Вы обучались в пансионе святой Клер? Это ведь точно вы? – Да, – выдохнула я, боясь спугнуть удачу, потому что небеса послали бедной Эмили весточку. – Но я была больна и потеряла память, – теперь я лгала вдохновенно, глядя на торговку с надеждой и мольбой. – Доктор рекомендовал приехать сюда, чтобы вспомнить прошлое. Расскажите, что знаете обо мне, это может помочь. – Ах вы, бедняжка, – посочувствовала она. – Где вы остановились? В гостинице? Приходите ко мне сегодня на чай, как раньше. – Как раньше?.. – Не помните? Дом с красной черепицей, возле старого каштана, вторая улица, как идти с площади. – Спасибо, я приду, – поблагодарила я, и затопталась на месте, боясь уйти. Потому что – вдруг эта женщина исчезнет? Или когда я снова увижу ее – забудет о моем существовании. – Садитесь рядом, – женщина правильно угадала мои страхи и выкатила из под прилавка ещё один пустой бочонок, перевернув его вверх дном. – Будете помогать мне, как раньше. Рассыпайте вот эти лепестки по мешочкам, – она поставила передо мной корзину с сухими лепестками белого шиповника, и я послушно села на бочонок, взяв из другой корзины тонкий тканевый кармашек со шнуровкой на горловине. – Я помогала вам и раньше? – спросила я, насыпая лепестки и затягивая шнур. – Когда сбегали из пансиона, – торговка подмигнула мне, одновременно рассчитывая двух покупательниц, которые захотели саше с розовыми лепестками. – Вы были страх какой непослушной! Всё время сбегали. Матушка Бевина с вами поседела раньше времени. – Матушка Бевина? – воскликнула я. – Настоятельницу зовут именно так? – Прежнюю настоятельницу, – пояснила торговка. – Матушка Бевина умерла полгода назад. Теперь настоятельница – матушка Кларисса, она раньше была воспитательницей. Вам от нее тоже доставалось. Вы говорили, что назло ей разливали чернила, и она бесилась, как сто чертей. Разливать чернила?.. Это было в моих воспоминаниях! Но совсем не так, как рассказывала торговка. – Не нарочно!.. – запротестовала я. – А мне говорили, что нарочно. И очень при этом смеялись. Ой, так вы и моего имени не помните! – торговка положила руку на пухлую грудь. – Не помните? Я вынуждена была признать, что нет. – Анна, – представилась или напомнила она. – Анна Молин. Как же вы, такая молоденька, и совсем потеряли память! Это печально! – Очень, – согласилась я искренне. – А что я вам ещё рассказывала? Как мы с вами познакомились? – Вы сбежали из пансиона, – начала рассказывать Анна и сама прыскала в кулак, вспоминая об этом, – и спрятались от монахинь. Залезли ко мне в корзинку с цветами, и сестры вас не заметили. Вы были большая шутница! Не помните? – Нет… Почему же настоятельница Кларисса не сказала, что знала меня? Она солгала? Но раздражение ее было таким искренним… Если только она не мастер притворяться… – Госпожа Анна, – я заполнила ещё один мешочек лепестками и затянула горловину, – А моя семья? Говорила ли я что-то про семью? – Говорили, что круглая сиротка, и что ваши родители умерли, когда вы были совсем малюточкой. Вы воспитывались у тети, а потом и она умерла, и вас забрали в пансион. – Я называла вам свое имя? Она посмотрела на меня, захлопав ресницами: – Конечно! Эмили! – А фамилию? – Нет, не называли. Зачем? А потом на празднике роз вы встретили молодого человека и влюбились. Вы только и говорили о нем. Что он отвечает вам взаимностью, и что скоро вы выйдете за него замуж. – Молодого человека? – спросила я растерянно. – Да, вы были так влюблены!.. – И он отвечал мне взаимностью? – Вы так говорили. – Я называла его имя? – Самюэль. Меня словно ударило молнией. Эс! Буква, вырезанная на стволе липы рядом с буквой «Е». «Е» – это Эмили, «S» – это Самюэль. Неужели, это я вырезала то сердечко? Или вырезал тот молодой человек?.. В любом случае, я не случайно пришла к беседке, к липе… к качелям… Но почему я ничего не помню о Самюэле, в которого, если верить торговке, была так влюблена? Кто же этот человек? – Что я говорила о нем? – торопливо начала я расспрашивать. – Откуда он? Как мы познакомились, о чем беседовали? – Ой, да разве все вспомнишь? – она наморщила лоб. – Помню, что вы рассказывали, как он первый раз вас поцеловал – вы сидели на качелях, он их раскачивал, а потом обнял со спины и поцеловал. Я вздрогнула, как ужаленная, и едва не опрокинула корзину с лепестками. Мой сон. Качели, увитые белым шиповником… Мужчина, целующий меня… Но в моем сне был Вирджиль Майсгрейв… – Скажите, – произнесла я, облизнув внезапно пересохшие губы, – а я описывала его внешность? Внешность Самюэля? – Говорили, что он – самый красивый мужчина на свете. – А цвет глаз, волос? – Нет, милочка, вы хранили всё в тайне. Говорили, что он сам просил вас об этом. – А что было потом? – Это мне у вас надо спросить. Вы пропали так неожиданно… Я думала, вы сбежали со своим возлюбленным, – торговка посмотрела на меня хитро и мечтательно. – Это так романтично – сбежать с любимым! – Но как я могла сбежать, мне было всего семнадцать… Она вытаращила глаза: – Как – семнадцать? Вам как раз только-только двадцать один год стукнул. Вы даже сожалели, что слишком долго пробыли в монастыре. Обычно девушки выходят замуж гораздо раньше. Новость огорошила меня ещё сильнее, чем когда я поняла, что всё моё прошлое – ложь, раскрашенная ширма. – Но мне – девятнадцать! Вы с кем-то меня перепутали! – Кто вам сказал, что девятнадцать? – Анна смерила меня взглядом. – Я не очень сильна в счете, но сейчас вам двадцать три, леди. А тогда было двадцать один. Вам оставался год, чтобы получить диплом гувернантки. Это был удар. Я чувствовала, что сейчас моя голова взорвется. Двадцать три? Если торговка говорит правду? Но я помнила себя девятнадцатилетней… Куда же делись ещё четыре года?.. – Так вы сбежали? – спросила торговка немного испугано. – Не помню, – ответила я бесцветным голосом. Я и правда не помнила ничего из того, что она рассказывала. И это было страшно – слушать о себе, как о совершенно постороннем человеке. Получается, в прошлом году, когда я пропала, списки учениц сгорели при пожаре. Как вовремя были уничтожены все следы таинственной леди Эмили с неизвестной фамилией…