24. Не забудь про незабудки

«Вам идёт синий цвет…», – голос графа преследовал меня. Пусть я убежала далеко от мастерской, эти слова звучали рядом, как тиканье железного сердца сэра Томаса. Вам идёт синий цвет… Только вот граф никогда не видел меня в синем платье. В розовом, в сером, в белом и пурпурном, но не в синем. Он просто не мог видеть меня в синем, потому что у меня не было ни одного синего платья. Синее платье я носила только в пансионе. Конечно, это могла быть ещё одна мысленная иллюзия, а не настоящее воспоминание, но факт оставался фактом – за последний год я не носила синего. А значит… граф видел меня раньше. В синем. Самюэль. Сердце, вырезанное на дереве. Я вылетела во внутренний двор, где солнце ласково припекало, не скрытое колдовским туманом, и уже готова была крикнуть во всю силу голоса, чтобы не лопнуть от переполнявших меня эмоций, но промолчала, потому что передо мной развернулась необыкновенно милая и необыкновенно странная картина. Сэр Томас – при кольчуге и кинжале – поливал из крохотной леечки клумбу, на которой распустились незабудки. Голубые цветы доверчиво смотрели в такое же голубое небо, ловили лепестками капли воды, тянулись к солнцу крохотными чашечками. Рыцарь с железным сердцем поливает цветы. Мне стало больно и нехорошо, и собственные переживания откликнулись эхом. У него было фальшивое сердце, у меня – фальшивые воспоминания. Попятившись, я хотела потихоньку улизнуть, но в этот момент сэр Томас оглянулся и заметил меня. Правда, он тут же сделал вид, что увлечен цветами, но сбежать уже не получилось. Отбросив распущенные волосы на спину, я подошла к рыцарю и остановилась шагах в пяти. Незабудки покачивались, но ветра я не чувствовала. Наверное, это было ещё какое-нибудь колдовство. – Простите, – сказала я, глядя на цветы, – я не знала… про ваше сердце. Мне жаль, что из-за меня вы промокли. Сэр Томас ответил не сразу, а сначала закончил полив. – Пустяки, миледи, – ответил он, наконец. – Небольшой дождик мне точно не повредит. Я осмелилась посмотреть на него. Он не сердился – наоборот, глубокая морщина между бровей разгладилась. Неужели, незабудки были тому причиной? – Как вы себя чувствуете, – осмелилась я на новый вопрос, – без живого сердца? – Отлично, – усмехнулся он. – С таким сердцем даже лучше, миледи. Никаких сомнений, никакой печали. Поверьте, проще всё забыть и… – он резко замолчал, крякнул и зажевал седой ус. Его молчание не сбило меня с толку. Он знал. Он знал про мою память. Вернее, про её отсутствие. Только откуда? Хозяин рассказал? Какие доверительные отношения у сэра Томаса с хозяином… – Вам это известно? – я добавила в голос вселенской грусти. – Что я ничего не помню о своем прошлом? Он промычал что-то непонятное, покачивая в руке лейку. – Милорд сказал, что это сделала со мной моя мать, – продолжала я ещё более трагическим тоном, – чтобы спасти меня. Я ещё не решила, считаю это правильным или нет. – Всё правильно, – убежденно заявил он, тут же обретая ясность речи. – Не сомневайтесь. – Спасибо, – я благодарно ему улыбнулась и указала на незабудки: – Очень красивые цветы. Только такие простые… Для имения графа Майсгрейва больше подошли бы розы. – Розы растут у входа в лабиринт, – ответил сэр Томас. – И хозяину всё равно, что происходит в саду. У него другие интересы. Незабудки – моя забава. – Вы любите цветы? – поспешила я продолжить беседу. Вот так-так! Кто же знал, что мужчину с железным сердцем можно разговорить незабудками! – Не то чтобы очень, – сэр Томас и правда стал удивительно разговорчив. – Но эти – они мне нравятся больше всех. Когда-то и я был молод, миледи. И была одна девчонка, которой я каждое утро приносил букет незабудок. Приносил – и молчал. А она ждала от меня не цветов, а слов. Только я не слишком уж мастак говорить. – И где сейчас эта девчонка? – спросила я. – Вышла замуж за другого и счастлива, – он подкинул лейку на ладони и невесело усмехнулся. – Так и должно было быть, миледи. Я – солдат. Любовь не для меня. – Но вы ее помните, сэр Томас. И разве не находите утешение в этих воспоминаниях? А у меня нет подобного утешения. Мои слова показались ему смешными, потому что он коротко рассмеялся, но сразу принял обычный суровый вид. – Зато у вас есть настоящее, миледи, – сказал он, сунув лейку под мышку. – Зачем вам воспоминания, когда вы молоды, красивы, рядом с вами… – он опять замолчал и буркнул уже привычным тоном: – Прошу прощения, мне надо идти. Я осталась, глядя на незабудки, так доверчиво раскрывавшие лепестки навстречу солнцу. Кто рядом со мной? Граф? Муж? Друг? Не слишком-то он похож ни на любящего мужа, ни на преданного друга. И не слишком похоже, что граф собирается становиться кому-то другом. Хотел бы – не лгал на каждом слове. Но врал граф Майсгрейв часто, много и по любому поводу. В том я уже убедилась. Вопрос только, с какой целью необходимо было это вранье. Он говорил, что хочет защитить меня ради моей матери. И в этом у меня не было оснований сомневаться. Я видела портрет, где была женщина, похожая на меня. Я слышала, что Неистовая Джейн существовала на самом деле. Значит, хоть в этом Вирджилю Майсгрейву можно было поверить. А что насчет остального?.. Только верить или нет – это было мое личное дело. А вечером необходимо было приехать в Девин замок, чтобы изображать счастливую чету новобрачных. Меньше всего мне хотелось покидать Мэйзи-холл. Несмотря на страшную северную башню и мрачные тайны семьи Майсгрейвов, здесь, по крайней мере, я знала, кого опасаться. А вот в замке королевы… Стоило лишь вспомнить несчастную графиню Скримжюр, о которой забыли быстрее, чем душа ее покинула тело. И про мою мать забыли очень быстро. Даже леди Икения… К вечеру я надела синее платье, о котором говорил колдун. Он был прав – платье было строгим и роскошным одновременно. Синий цвет… Нет, мне всё равно не нравился синий цвет. Пусть он и шёл мне, придавая голубоватый оттенок глазам. Граф Майсгрейв ждал меня у входа и тоже был в синем. Я догадалась, что он продумал наш выход – чтобы наши наряды сочетались друг с другом, а не противоречили. Вот уж, действительно – истинный придворный. – Чудесно выглядите, – сказал он мне, когда я появилась перед ним, в волнении переплетая пальцы. – И с каждым днем – всё чудеснее, Эмили. – Благодарю, – пробормотала я. Его слова смущали, но больше смущал взгляд – пристальный и… тоскливый. Впрочем, колдун тут же отвернулся, и я почувствовала себя свободнее. – Что мне нужно делать? – спросила я уже в карете. – Улыбаться? Болтать о погоде? Или улыбаться и молчать? – Немного улыбок, – ответил он почти равнодушно, глядя в окно и не глядя больше на меня, – если посол изволит шутить – немного звонкого счастливого смеха. Если спросит о чем-нибудь – отвечайте только на нейтральные темы. Не касайтесь политики. Если вопрос покажется вам провокационным, и не будете знать, что ответить, попросите меня передать вам веер, чашку чая, пудреницу – что угодно. – Поняла, спасибо, – ответила я, и в карете повисла тяжелая тишина. Колдун больше не произносил ни слова, и я молчала тоже, потому что заговаривать первой было неловко. Мы приехали на Девин холм, когда город уже засыпал, и фонарщики заканчивали зажигать последние фонари. Но королевский замок не спал, и здесь огни только-только начали зажигаться – на всех этажах, в саду, где устроили огромную сцену, скрытую пока занавесом. Наши места находились рядом с креслом королевы. Позади зрительных рядов была устроена королевская ложа – растянут тент, поставлены мягкие кресла и диванчики. Судя по всему, королеву не интересовал спектакль, потому что в прошлый раз она расположилась прямо перед сценой, чтобы насладиться представлением. Но в прошлый раз представлял граф Майсгрейв, а сегодня он собирался находиться рядом с ее величеством. Я снова испытала странное чувство – с одной стороны, мне было совершенно безразлично, что связывает королеву и колдуна, а с другой – что-то тупо и больно сверлило прямо в сердце. И словно чей-то противный голосок нашептывал в уши о том, что обычно бывает между правителем и фаворитом. Королевская ложа ещё была пуста, и мы с мужем сели на диван, слева от высокого кресла с крохотной золотой коронкой на спинке. Придворные рассаживались на стульях и скамейках впереди нас и беззастенчиво оглядывались. Леди Присциллы я среди зрителей не обнаружила, зато заметила леди Хлою. Лицо красавицы Бельфлер горело ярким румянцем, а глаза – гневом, и я не сомневалась, что гнев прекрасных глаз направлен на меня. Хотя… не я же уединялась с этой дамой в темных комнатах? Пусть бы смотрела на своего неверного любовника. – Леди Хлоя здесь, – сказала я мужу делано безразлично. – Вас это беспокоит? – спросил колдун. – А вас это не беспокоит? – я не смогла удержаться и не съязвить. – Эмили, – Вирджиль Майсгрейв повернулся ко мне и взял меня за руку, потянув к себе, – какими клятвами мне поклясться, что я вижу только вас? Думаю только о вас? И что когда вы рядом – для меня не существует остального мира? Я не успела ответить, насколько верю этим словам, как возле нас появилась её величество королева Гвендолин. Мы с мужем встали, приветствуя правительницу. Сегодня на ней было светлое платье – очень простого покроя, струящееся, золотистые волосы были свободно распущены, а вместо короны она надела венок из белых роз. – Рада видеть вас, – королева разулыбалась нам, как самым дорогим родственникам, – графиня… граф… Леди Эмилия, вы напоминаете фею темного леса! Такая же красивая и таинственная! – Это вы, ваше величество, напоминаете фею, – ответил Вирджиль, целуя протянутую королевой руку. – Решили сразить нашего посла с первого взгляда? – Будут представлять комедию, Майсгрейв, – добродушно засмеялась её величество. – Об эльфах и феях. Мне просто захотелось соответствовать. – Ах, вот как, – вежливо сказал он. – Что ж, ваше желание – закон. Станем сегодня все феями и эльфами, и будем нежно трепетать крылышками. – Очень на это рассчитываю, – ответила королева серьезно, понизив голос. Она села в кресло, фрейлины бросились расправлять подол её платья, королева величественно кивнула им, благодаря за заботу, и указала нам на диван, предлагая присесть. – Где виновник торжества? – спросил Вирджиль, забросив ногу на ногу и оперевшись о спинку дивана самым вольготным образом. – Скоро появится, – занавес поднялся, и королева радостно захлопала в ладоши. Конечно же, отсюда не было слышно ни слова, и даже музыка доносилась неверным, далеким эхом, но артисты очень старались. По сцене порхали дамы в белоснежных полупрозрачных нарядах, с тюлевыми крылышками за спиной, и стройные кавалеры в бархатных камзолах ловили этих легконогих бабочек. Невольно я увлеклась спектаклем, домысливая реплики артистов и пытаясь представить сюжет, и пропустила, когда в королевской ложе появился ещё один зритель. Рядом со мной на диван уселся мужчина лет тридцати. Сначала я решила, что он в маске – лицо у него было, как полированное черное дерево, только блестели белки глаз и белые зубы, когда мужчина мне улыбнулся. Я никогда раньше не видела мавров и теперь едва сдержалась, чтобы не отшатнуться. Но слева сидел граф Майсгрейв, и неизвестно, чье соседство пугало больше. – Вот и милорд Сизэмбайл, – королева весело и без запинки выговорила имя нового гостя. – Милорд, присоединяйтесь. Сегодня мои гости – милорд Майсгрейв и миледи Майсгрейв. А это – посол из Салезии, уполномоченный по особым поручениям его величества короля Рудольфо. Вы немного опоздали, милорд, – она погрозила ему пальцем. – Увертюра была восхитительной. Жаль, вы пропустили такое зрелище. – И мне жаль, – ответил мавр. – Но ведь говорят, что начало – это начало, конец – это всё закончилось, в самое интересное – это середина. Значит, я успел к самому интересному. На нашем языке он говорил очень правильно, но в словах всё равно проскальзывало что-то незнакомое. Милорд посол немного пришепетывал и присвистывал, и поэтому я сразу сравнила его со змеем. Черным, огромным, опасным. Он и правда был огромным – выше Вирджиля по меньшей мере на голову, и очень широк в плечах. Ему подали фарфоровую чашечку с кофе, и в черных руках чашечка казалась игрушкой из детского сервиза. Посол сделал глоток, скривился, и отставил чашку. – В моей стране кофе варят куда лучше, – сказал он, обращаясь почему-то ко мне. – В него добавляют верблюжье молоко и патоку. Такой кофе не обдирает горло горечью и бодрит, а ваш не дает ни сил, ни сладости. Королева сделала вид, что ничего не услышала и захлопала в ладоши, заливисто смеясь и наваливая какой-то особенно удачный пируэт, что совершила танцовщица. Значит, отвечать надо было нам? Мне и Вирджилю? Или Вирджилю? Или мне?.. – Ваша правда, ваш кофе гораздо лучше, – ответил Вирджиль необыкновенно доброжелательно. – Но мы пьем кофе всего лет сто, после того, как между нашими странами был заключен Пакт о мире, поэтому наши рецепты этого напитка ещё далеки от совершенства. Зато мы прекрасно умеем заваривать чай. И этот напиток и бодрит, и придает сил. Хотите попробовать чаю, милорд Сизэмбайл? И он тоже произнес сложное имя посла без запинки. Я начала догадываться, что их разговор – это что-то больше, чем болтовня про напитки. И лучше бы мне не вмешиваться… – А кто эта милая дама? – посол развернулся ко мне, поставив локоть на спинку дивана, чтобы видеть меня лучше и разглядывая самым беззастенчивым образом. – Ваша жена или сестра, милорд граф? – Жена, – ответил Вирджиль, и я меня не обманул равнодушно-ленивый тон. Колдун был недоволен. Недоволен тем, что посол уделил мне внимание? Или боялся, что я скажу что-то лишнее? – А мы не берем с собой жен, когда решаем государственные вопросы, – мавр улыбнулся ещё шире, и блеск белых зубов показался мне зловещим. – Наши жены сидят дома, под замком. Чтобы на них не смотрели чужие мужчины. – В этом вопросе мы – люди, уважающие свободу как мужчин, так и женщин, – ответил колдун. – Никто не будет запрещать своей жене посещать спектакли, например, только потому, что там будут присутствовать другие мужчины. Я беспокойно покосилась на него. Разговор повернул явно уда-то не туда. Лучше бы мужчины говорили про кофе и чай, не втягивая меня в беседу. Но с каждым словом мне становилось всё труднее и труднее отмалчиваться. – А разговаривать вашим женам с другими мужчинами разрешается? – поинтересовался посол, не сводя с меня глаз. – Да, – сдержанно ответил Вирджиль. – Тогда почему вы молчите? – живо спросил посол, придвигаясь ко мне. «Немного улыбок, – вспомнила я совет колдуна, – немного звонкого счастливого смеха, никакой политики». – Что вы хотите услышать? – спросила я невинно. – Мне нравится чай, а кофе мне не по вкусу. Даже с верблюжьим молоком. – Вы его просто не пробовали, – посол с готовностью поддержал беседу, как будто приехал в нашу страну только лишь ради встречи со мной. – Если бы попробовали – пришли бы в восторг и не захотели ничего другого. – Моя жена уже сказала, что предпочитает чай, – сказал колдун громче, чем следовало. Я заметила, как королева чуть повернула голову в нашу сторону и внимательно посмотрела… нет, не на меня, и не на посла. Она смотрела на Вирджиля. И взгляд был… Боюсь, этот взгляд мало отличался от взгляда красавицы Бельфлер, единорог которой с галопом ускакал пастись на другие поля. – Вы настолько хорошо знаете вкусы своей жены? – посол подался вперед, якобы для того, чтобы лучше слышать, и придвинулся ко мне ещё ближе, так что я даже через одежду почувствовала жар от его мощного твердого бедра. – Мой муж знает обо мне всё, – заверила я милорда из Салезии, одновременно отодвигаясь подальше от посла. – В нашей стране между мужем и женой не должно быть секретов. Я снова перехватила взгляд королевы, но на сей раз он был насмешливым. Ладно, пусть все вокруг играют в свои игры, мне нет до этого дела. Я должна быть мила, довольна, и должна смотреть спектакль. Чтобы показать, что тема супружеских отношений закрыта, я придвинула чашку и взяла чайник, чтобы налить чаю, хотя пить мне совсем не хотелось. Я наклонила чайник, но вместо напитка из изогнутого фарфорового носика вдруг высунулась маленькая змеиная головка, а потом показалось гибкое черное тельце со светлой полосой вдоль хребетика. Каким образом я не уронила чайник – оставалось загадкой. Наверное, слишком испугалась, а может, все произошло так быстро, что я не успела испугаться. – Позволь, помогу тебе, дорогая, – сказал Вирджиль и ловко перехватил чайник одной рукой, а другой так же ловко перехватил черную змейку под треугольную головку. Змейка судорожно дернулась и растаяла, как её не было. – Попросим другой заварник, – продолжал Вирджиль, как ни в чем не бывало. – Этот уже остыл. Принесите другой, – обратился он к фрейлинам. – Этот… недостаточно хорош. Я вжалась в спинку дивана, когда колдун и посол мимо меня обменялись испепеляющими взглядами. Значит, послу тоже известно о тайной науке. И змея – точно его рук дело. Хотел напугать меня? Чтобы я вскочила с криком и визгом, переполошив всех? И что он задумает в следующий раз? Может, мне лучше зажмуриться, чтобы не видеть никаких колдовских иллюзий? Нет, лучше смотреть спектакль. Уставившись на сцену, я пыталась сосредоточиться на порхании «фей», но видела только белые пятна, мельтешащие туда-сюда. – Если уж речь зашла о кофе, – услышала я голос мужа, – то мы пьем кофе без сахара, потому что подаем к этому напитку сладости. Вот эта называется желе, – граф взял блюдечко, на котором лежали розовые полупрозрачные брусочки, – это застывший ягодный сок. Очень нежно и вкусно. Дорогая, угости господина посла. Как во сне я взяла блюдечко и передала его послу. Тот прищурил глаза, сверкнул зубами, и взял один кусочек. Я заметила, что руки у мавра были темными только сверху, а ладони и пальцы – гораздо светлее. Это было особенно жутко, и я едва не уронила блюдце. Я смотрела на эту странную руку – темную сверху, светлую изнутри, и вдруг заметила, что желейный кусочек стал ярче, ещё ярче и загорелся, как раскаленный кусочек железа. Снова иллюзия? Но мавр сдавленно зашипел и разжал пальцы, уронив желе в траву. – Вам не понравилось? – с преувеличенной вежливостью спросил колдун. – Хотите ещё? – Нет, благодарю, одного кусочка достаточно, – так же вежливо отказался посол, отодвигаясь от меня. – Но если вы порекомендуете другую сладость, я слушаю вас очень внимательно, граф. – Как видите, в сладостях мы преуспели больше, чем в кофе, – бодро начал Вирджиль, и я догадалась, что речь снова пошла совсем не о кушаньях. – Но готовы обменяться с вами рецептами. И… готовы забыть о том, что вы ругали наш чай. – Прошу прощения, – запротестовал посол, – но это вы заварили кофе не по правилам. – Прошу прощения, – парировал колдун, – но в плохом кофе виноват повар. Он будет наказан, а вам предложат компенсацию за оскорбленное чувство национального достоинства. Если это вас не устроит, то… обратите внимание на желейные конфеты. Они успокаивают любое недовольство. Так что насчет обмена рецептами? – Один рецепт на один, – ответил мавр после недолгого раздумья. – Нет, милорд Сизэмбайл, – произнес Вирджиль, прищуриваясь, как довольный кот. – Все на все. – Несправедливо, – покачал головой посол, и шипение и присвистывание в его речи стало особенно заметным. – У вас рецептов меньше, чем у нас. – Разве можно считать, когда речь идет об истинном наслаждении? – голос колдуна звучал вкрадчиво, как мурлыканье огромного кота. – Всех на всех, милорд. И никак иначе. Теперь мавр молчал довольно долго. Он поставил локти на колени, уперся подбородком в сложенные руки, и не отрываясь глядел на сцену, где по-прежнему порхали невесомые артистки, трепеща фальшивыми крылышками. – Хорошо, – сказал, наконец, посол и повернулся к нам – ко мне и Вирджилю. – Ваши желейные конфеты – это вершина кулинарного мастерства, я в этом убедился. Думаю, мой король согласиться забыть об этом неудачно сваренном кофе, если устроит компенсация. – Тысяча извинений, – ответил Вирджиль. – Тысячи мало, – возразил мавр. – Три тысячи. – Думаю, кофе был не так плох, чтобы извиняться за него три тысячи раз. Тысяча двести. – Возможно, вы и правы, – согласился посол. – Пусть будет тысяча двести. И ваша жена – лично для меня, за успешное выполнение миссии. На мгновение я словно оглохла и ослепла. И только после трех ударов сердца вспомнила, что сижу на диване в королевском саду, и на сцене феи изображают пантомиму о любви, побеждая мрачного и злобного великана, который хочет похитить самую красивую из них. – Думаю, мы можем обойтись вообще без извинений, – сказал Вирджиль Майсгрейв, всё с тем же кошачьим мурлыканьем, но теперь я безошибочно поняла, что он еле сдерживается. – Просто нанесем вам гастрономический визит, и вы сами предложите нам кофе и извинения. Кофе… рецепты… Теперь мои мысли метались быстро, как птички в кустах, напуганные змеёй. Речь идет об обмене пленными… Всех меняют на всех… И наших пленных в Салезии – больше, чем захватили салезианцев… Вирджиль предлагал обмен с компенсацией, и даже выторговал выгодные для нас условия… И посол Салезии согласился, но… с определенными требованиями… Почему он захотел меня? Мы знакомы лишь полчаса, не больше. Может, в Салезии считается нормальным торговать женщинами? А Вирджиль не согласился и пригрозил… Гастрономический визит… Это – война?.. Вот так война и начинается?.. – Позвольте уточнить, – посол и глазом не моргнул после завуалированных угроз, – вы говорите, что в вашей стране у женщин свобода воли? Тогда почему вы решаете за миледи Майсгрейв? Возможно, она будет счастлива уехать со мной? – Боюсь, на этом надо прекратить беседу, – колдун взял меня за руку и поднялся, увлекая меня за собой. – Идем, дорогая, Вижу, что ты устала. – Куда же вы, граф Майсгрейв? – раздался вдруг голос королевы. – Мне кажется, на лице леди Эмилии нет ни следа усталости. – Вам кажется, ваше величество, – отрезал Вирджиль. – Всего доброго, мы уходим. – Стойте, – королева произнесла это негромко, но колдун, уже выбравшийся из-под натянутого над ложей полога, остановился и медленно обернулся. – Я не давала вам разрешения уходить. Граф был белый, как снег, только глаза горели диким огнем. И я испугалась – по-настоящему испугалась. Хотя опасность грозила в первую очередь мне… – Я и правда очень устала, ваше величество, – сказала я прежде, чем между этими двумя произошло что-то непоправимое. – И меня совершенно не интересует Салезия. И не интересует никто, кроме мужа. До нас доносились веселые трели музыки, слышны были аплодисменты и одобрительные возгласы придворных, но в королевской ложе никто не произнес ни слова, а фрейлины бросились вон, поднимая подолы, чтобы не запнуться и не упасть на бегу. – Смогу ли я переубедить вас, миледи Майсгрейв? – посол тоже встал с дивана, выпрямившись во весь свой гигантский рост. Вместо ответа Вирджиль сделал шаг вперед, заслонив меня… От кого? От посла? От королевы?.. Рядом с послом колдун казался почти подростком – щуплым, хрупким, и мой страх перерос в настоящую панику. Я вцепилась в камзол Вирджиля на спине и мечтала только об одном – очутиться в Мэйзи-холле, чтобы светило солнце во внутреннем дворе, где нет колдовского тумана, и чтобы сэр Томас любовно поливал незабудки из крохотной лейки… – Ваше величество, вы просили принести свежих цветов, – молоденькая фрейлина, которой до этого не было в ложе, торжественно преподнесла королеве фарфоровую вазу, в которой красовались пышные белые розы и слоновья трава – остролистая, с продольными зелеными и белыми полосками. – Вам нравится? – фрейлина смотрела на её величество сияющими глазами. Королева сложила руки на коленях и вздохнула с видом мученицы. – Очень красиво, Абигел, – сказала она с ласковым сожалением. – Но эта ваза не подходит. Посмотрите, на вазе нарисованы незабудки. Эта ваза – для букетов из полевых цветов. Для белых роз нужен серый фарфор. – Простите, – личико фрейлины вытянулось, и она поспешила скрыться, прижимая злополучную вазу к груди. Её величество снова вздохнула и сказала, глядя на сцену, где артисты уже выходили на поклон: – Пять тысяч извинений, милорд Сизэмбайл. Пять тысяч извинений, и миледи Майсгрейв остается с мужем. – Разве я могу отказать такой красивой женщине? – посол поклонился королеве. – Принимаю ваши условия, ваше величество. Разрешите обрадовать моего короля?.. Вирджиль не дал мне дослушать и почти бегом увел в тень деревьев, в глубину сада. Колдун шел быстрым шагом, и я едва успевала, но не осмеливалась заговорить. Мы миновали сад, нашли свою карету, Вирджиль свистнул в два пальца, и кучер, до этого сонно клевавший носом, встрепенулся, протирая глаза. – На Птичий холм, быстро, – приказал колдун, схватил меня поперек талии и приподнял, усаживая на сиденье. Сам он запрыгнул следом и захлопнул дверцу. – Вот так это и происходит? – спросила я, когда карета двинулась. – Вот так решаются вопросы – быть или нет войне? За шуточными разговорами про кофе и чай? И если бы вы отдали меня послу, то наши пленные вернулись бы домой без потери для казны? Граф не ответил, а только высунулся в окно и свистнул, приказывая ехать быстрее. Карета мчалась, будто мы спасались от погони, хотя никто за нами не гнался. Мы оказались у розовой арки за четверть часа, и ещё минут десять шли через лабиринт. Граф Майсгрейв легко находил путь в темноте, и мне оставалось только довериться колдуну. В замке он проводил меня до комнаты, сквозь зубы пожелал доброй ночи, но не ушел, а остался стоять, переминаясь с ноги на ногу. – Странный вечер, – произнесла я, потому что молчать дальше было неловко, а что сказать – я не знала. – Отвратительный вечер, – процедил колдун. – Этот варвар взбесил меня. Я готов был прибить его на месте. – И хорошо, что не сделали этого. Мне кажется, ситуация рядовая. Наверняка, вы часто попадали в подобные истории. Отнеситесь к этому с юмором. Вы ведь сами хотели, чтобы я уехала за границу. Можно сказать, вы упустили отличный шанс. – Не могу, – сказал он, пряча глаза. – Не могу с юмором. Он оскорбил вас. Колдун, называвший меня мошенницей, устроивший передо мной позорное зрелище со своей любовницей – сейчас он волновался, что посол другого государства сделал мне нескромное предложение. Ладно вам, милорд Майсгрейв! По сравнению с вами посол Салезии – сама деликатность! Мне стало смешно, но я сдержала усмешку и сказала очень серьезно: – Не хотите с юмором, подумаем о патриотизме. Разве это не огромная честь – сделать что-то ради страны? Пусть даже ценой своей жизни, а ведь на мою жизнь никто не покушался… – Ни черта это не честь! – крикнул вдруг граф. Я ахнула от неожиданности, испуганная его порывом, а в следующее мгновение он обнял меня и прижал к груди, уткнувшись лицом мне в волосы. Я затаила дыханье, боясь пошевелиться, а колдун обнимал меня всё крепче, и сердце у него колотилось – быстро, сильно, неровно. – Эмили… – выдохнул он, будто звал меня издалека – отчаянно, безнадежно. – Не переживайте так, – сказала я тихо. – У вас сердце бьется, как безумное. Это вредно. – Проклятое сердце, – сказал он и отпустил меня. – Если бы его можно было вырвать и заменить на железное, как у старины Томаса. – Не надо крайностей, – неловко пошутила я, потому что было неловко видеть язвительного и насмешливого Вирджиля Майсгрейва таким. – Меня больше беспокоит, что вы слишком неуважительно разговаривали с её величеством королевой. Боюсь, она сильно обиделась. И ей пришлось заплатить в пять раз больше, чем планировали вы… – Только не бойтесь за её величество, – сказал Вирджиль ядовито. – Этой старухе не убудет. Она заплатила бы и десять тысяч, чтобы замять дело. – Вы говорите так, будто ненавидите её… – Ненавижу? Совсем не ненавижу. Она и ей подобные меня раздражают, бесят, – он приблизился ко мне вплотную, почти касаясь губами моих губ, и это волновало и пугало. – Милорд, посол вас тоже бесил, – сказала я, отступая на шаг, на всякий случай. – Не слишком ли много людей вызывают в вас… недобрые чувства? – Это другое, – он надвинулся на меня, и я снова попятилась. – Эти бесят своей тупостью, ограниченностью, тупыми, ничтожными целями – набить брюхо, кошелёк, отыметь смазливую бесхитростную вилланку, купив за медяк её невинность. И ещё бесит их самоуверенность – они считают, что так должны жить все, что это нормально. Это нормально для животных, но не для людей. И это сводит меня с ума, а вы… а вы удивительно спокойны!.. – А у вас, по-видимому, другие ценности? – сказала я, уязвленная его словами, потому что они прозвучали, как упрек, а упрекать меня было не в чем. – Вспоминаю, как вы обошлись с бедной леди Хлоей! – Она показалась вам похожей на невинную вилланку? Да бросьте, Эмили, – он саркастически рассмеялся. – Там от невинности – только совпадение первой буквы![1] «А у вас нет и такого совпадения!», – хотелось мне выкрикнуть ему в лицо, но я сдержалась, стараясь не терять самообладания. – Хорошо, ей вы отказали в человечности, – сказала я, глядя колдуну в глаза, – но к кому вы приравниваете себя – к людям или к животным? – А вы не поняли, что я – самое страшное животное в этом мире? Сейчас в это вполне можно было поверить. Я подавила желание броситься в спальню и запереться изнутри, и сказала тихо, но четко: – Не знаю, что насчет животного, но то, что вы – самый отъявленный лжец в этом мире, я уже поняла. На колдуна это подействовало, как удар по голове. Он сразу поубавил гнева и ярости, и отступил, закусив губу. Он окинул меня взглядом – задумчивым, настороженным, словно определял – известно мне что-то или я блефую. – Вы ведь не станете отрицать, что солгали мне, милорд, – я почти осязаемо ощутила ледяную стену, выросшую между ними. И мне стало страшно от этого. Ещё страшнее, чем когда посол Салезии потребовал меня в уплату за перемирие, но я уже не могла остановиться: – Солгали и продолжаете лгать. – Эмили… – начал он, взъерошив волосы, но я не дослушала. – Подумайте, милорд: вы ничего не хотите мне рассказать? Несколько секунд я наблюдала, как он мучается – видела, как борется в нем желание заговорить и промолчать. Что же победит? Что же?.. – Мне нечего вам сказать, – произнес он, вложив последний кирпичик в ледяную стену между нами. – Прекрасно. Тогда – спокойной ночи, – сказала я и зашла в спальню. – Эмили, – колдун вошел в комнату следом за мной, но я повернулась к нему спиной и встала перед зеркалом, вынимая шпильки из волос. – Спокойной ночи, – повторила я, но он не ушел. Он шагнул ко мне и положил руки мне на плечи. Наши взгляды встретились, и я подумала: «Совсем как на неудавшемся семейном портрете… Если ещё прижаться щекой…». Невольно я приняла такую же позу, как во время сеанса у мастера Леонсио – сложила руки и чуть наклонила голову к плечу. – Не сердитесь на меня, – прошептал Вирджиль Майсгрейв и поцеловал меня в щеку долгим поцелуем. Я закрыла глаза, растворяясь в этой близости, в этом поцелуе. Точно так же глупые незабудки тянулись к солнцу, не зная, что им никогда не быть вместе. И блистательное солнце безжалостно и мимоходом сожжет их, превратит в сухие былинки, которые потом рассыпятся в прах. – Вот теперь – спокойной ночи, – сказал колдун и вышел из спальной комнаты, а я осталась одна. Будто меня подхватил ураганный вихрь, покружил, донес до постели и бросил, улетев в дальние дали. Наверное, можно было позвать Летицию, чтобы вскипятила воды и положила в постель грелку, но я решила не беспокоить служанку. Вполне смогу раздеться сама. Сняв синее платье, я повесила его в шкаф и долго смотрелась в зеркало. Вирджиль сказал, что в нем не покажется королева. Получается, королева общалась с сэром Томасом? Эта мысль мне совсем не понравилась, и я решила поскорее лечь спать, чтобы ни о чем не думать. Спала я беспокойно, постоянно просыпаясь, и видела во сне мавра, блестевшего белыми зубами, и колдуна, зло блестевшего глазами. Были ещё другие сны – неясные, тревожные, где постоянно лилась кровь. Проснувшись, я увидела полную луну, глядевшую в окно моей комнаты. Туман закрывал её прозрачной вуалью, превращая в белое размытое пятно. Сев в постели, я прислушалась: в замке было тихо, как в склепе. Часы в холле пробили три раза – самое колдовское время. Лучше всего было бы свернуться клубочком под одеялом и спать дальше, загадав сон поприятнее, но я не хотела спать – и тело, и душа отдохнули, я была полна сил и… странных желаний. Увидеть Вирджиля Майсгрейва – вот что казалось важным. Зачем? Для чего?.. Не знаю. Но я должна была его увидеть. Я хотела его увидеть. Накинув халат поверх ночной рубашки, надев туфли, я вышла в коридор, не взяв ни свечи, ни светильника. Спальню графа я нашла безошибочно, как притянутая серебряной нитью. Дверь была прикрыта неплотно, и в щелку лился золотистый свет. Я толкнула дверь и вошла. Колдун полулежал в кресле, свесив голову и закрыв глаза. Правая рука свисала почти до пола – белая, будто выточенная из мрамора, рубашка на груди полурасстегнута и заляпана бурыми заскорузлыми пятнами. Кровь?!. Ведь я знала! Чувствовала! – Милорд? Вирджиль? – дрожащим голосом позвала я, бросаясь к колдуну, но обнаружила, что он всего лишь спит. Грудь мерно вздымалась и опускалась, от него нестерпимо пахло вином, рядом с креслом на полу стоял пустой бокал, а на столе – такой же пустой графин. Пьян. И облился вином. Я выпрямилась, с досадой перебросив распущенные волосы на спину. Напился, а я переволновалась. Как глупо. С презрением посмотрев на пьяного колдуна, я хотела уйти, но тут заметила кое-что, чего не замечала раньше. Цепочка. Крепкая латунная цепочка. А на ней – подвеска в виде трех ключиков на связке. И ключики были тоже из латуни. [1] Граф имеет в виду английское написание слова «невинность» – chastity, в то время как имя Хлоя пишется «Сhloe».