25. Ключики откроют тайну

Это открытие потрясло меня ещё сильнее, чем портрет, на котором была изображена женщина с моим лицом. Браслет был при мне, и я сравнила цвет металла, поднеся руку к подвеске на цепочке колдуна. Цвет металла и на браслете и на подвеске совпадал. Может ли быть такое, что это – две части одного украшения? Стараясь не потревожить спящего колдуна, я взяла один из крохотных ключиков и приложила его к замочку на браслете. Ключик подошел идеально – замочная скважина была выточена точно под него. В замочке вдруг что-то негромко щелкнуло, дужка отскочила, и замочек свалился с браслета, затерявшись в ворсе ковра. Я наклонилась, чтобы поднять его, но тут произошло что-то странное – в глазах у меня потемнело, голова закружилась, и я рухнула на колени, сжимая ладонями виски, потому что мне показалось, что сейчас мозг взорвется. Сотни, тысячи картин пронеслись в моем сознании – будто я переживала жизнь с ускорением. Сначала эти картины были отрывистыми – они неожиданно начинались и так же неожиданно обрывались в темноту… Вот я вижу даму с портрета – Неистовую Джейн, но в моих мыслях она была мамой, а рядом сидел отец – смеющийся, черноволосый, молодой. Мама держала меня за руку, помогая направить указательный палец на незажженную свечу и подсказывает: «Просто представь, что сейчас вспыхнет огонек…». Свеча стоит шагов за десять от нас, и я раз за разом напрягаю руку и морщу лоб, представляя огонь, но ничего не получается… «Старайся, старайся!», – подбадривает меня мама. И я стараюсь, изо всех сил! Свеча вспыхивает синим огнем, а вслед за ней вспыхивает и занавеска на окне. Я плачу, мне страшно, но отец со смехом затаптывает пламя, а мама подхватывает меня на руки и кружит по комнате. «Не надо плакать, – говорит она весело, и я виду, какая она молодая и красивая, и какие у нее пушистые ресницы, и какие блестящие, ясные глаза, – да, магия такая – страшная, опасная, как стихия. Это все равно, что приручить бурю. Опасно, но так увлекательно»… …я живу в домике, окруженном высоким забором. Я играю во дворе, но мне запрещено выходить на улицу. Мама тоже не выходит, а папа выходит и приносит корзину с хлебом, мясом и овощами, а мне – игрушки и сладости… …мама учит меня приманивать бабочек при помощи магии – чтобы садились на ладонь без боязни, а отец катает на закорках, изображая коня… …я просыпаюсь ночью, потому что мама будит меня – будит торопливо, просит быть послушной девочкой. «Молчи, – шепчет она и целует меня быстро, часто, крепко, – это такая игра, понимаешь? Ты должна молчать, что бы ни случилось. Обещаешь?». Она не дожидается ответа, а усаживает меня в сундук дает мне куклу, сбрасывает в сундук мою одежду, обувь, мои игрушки. Мне не нравится, что деревянный волчок свалился на дно и теперь больно впивается в бок, но мама уже закрывает крышку сундука. Я слышу, как щелкает замок… …мне не нравится сидеть в сундуке – здесь темно, душно, и нельзя выпрямиться. Но мама велела быть послушной и молчать, и я молчу. Мне слышен мамин голос, но слов я разобрать не могу. Она что-то быстро и жалобно говорит, потом кричит, потом кричит ещё сильнее. Что-то падает, разбивается, мамин крик прерывается резко, и становится тихо… …я тихонько стучу в стенку сундука, потому что мне скучно и неудобно – волчок впивается в бок, и я никак не могу его достать. Мне никто не отвечает, я стучу сильнее, ещё сильнее, зову маму, папу, начинаю плакать, и вдруг крышка резко поднимается. Свет больно ударяет в глаза, я щурюсь, пытаюсь подняться, но ноги затекли. «Мама», – хнычу я и вижу, что сундук открыла не моя мать. Сундук открыл незнакомый мне юноша – черноволосый, с огромными прозрачными глазами, зелеными, как изумруды. Лицо у него перепачкано кровью, он смотрит на меня, а потом говорит: «Здравствуй, я – Вирджиль. А ты кто?». Мама сказала, чтобы я молчала, и я молчу, ничего не отвечаю. «Ты умеешь говорить? – допытывается он. – Сколько тебе лет?». Подумав, я откладываю куклу и показываю ему четыре пальца. Мне четыре. Я снова хочу подняться, но теперь уже юноша не позволяет мне вылезти из сундука. «Давай поиграем?», – говорит он весело, но голос дрожит. Я не хочу играть, мне уже не хочется играть, и я отрицательно качаю головой. Но юноша вытаскивает из сундука мой платок и завязывает мне глаза. «Это такая игра, – говорит он весело и торопливо. – Сейчас мы с тобой полетим в сказочную страну! Только глаза открывать запрещается! Поняла?». Он берет меня на руки и куда-то несет, а я тихонько сдвигаю повязку, потому что мама не разрешала выходить из дома… …стулья опрокинуты, свечи валяются в углу, в каплях застывшего воска, мамы нет, а у стены лежит папа – будто играет в спящего медведя. Лежит, раскинув руки, и он тоже перемазан бурым и красным… кровью… – Что ты наделала! – этот вопль вырвал меня из сети картин, и я поняла, что стою коленями на ковре, солнце льется в окно, а Вирджиль Майсгрейв в расстегнутой рубашке трясет меня, схватив за плечи. Я смотрела в его бледное лицо, в горящие зеленые глаза, и понимала всё больше и больше. – Это ты убил моих родителей, – сказала я медленно. – Эмили, я… – начал он, но договорить не успел. Ненависть оказалась такой сильной, что я переполнила меня от пяток и до макушки. Это было, как со свечами – немного усилий и представить, что ты хочешь получить… От удара магией колдун отлетел к стене, сшибив по пути кресло. С каминной полки посыпались какие-то фигурки и книги, а зеркало, зашатавшись, рухнуло и разлетелось на миллион осколков. Колдун лежал, раскинув руки, совсем как мой отец, и не подавал признаков жизни. Я подползла к нему на четвереньках, не обращая внимания на осколки зеркала, больно впивающиеся в ладони, и вставила в замочки на браслете второй ключик, а потом и третий… …ночь, совсем темно, идет дождь. Юноша с зелеными глазами несет меня на руках, укутанную в плащ. Он идет между огромных каменных стен, опутанных плющом. Стены стоят, как затаившиеся великаны. Мне страшно, холодно, и я не понимаю, где мама. «Всё хорошо, – утешает меня юноша, запыхавшись от быстрого шага, – почти пришли… Всё будет хорошо…». Перед нами огромный замок, дверь открывается, юноша входит внутрь, бежит по ступеням, открывает какую-то дверь. «Отец! Отец! – кричит он с порога, проходит к горящему камину и усаживает меня в кресло. – Я был у Джейн… – он понижает голос и говорит теперь торопливо, захлебываясь словами и… слезами. Кажется, он плачет. Я думаю, что он слишком большой, чтобы плакать. Но мне тепло, я устала и хочется спать. В камине горят какие-то тряпки, наваленные поверх поленьев, и пахнет противно – я зажимаю нос ладошкой. Кто-то подходит к креслу и резко срывает с меня плащ. Я поднимаю голову и вижу мужчину – высокого, чернобородого, со злыми темными глазами. Я очень боюсь его и пытаюсь натянуть плащ на голову, чтобы не видеть этого злого взгляда, но мужчина снова срывает плащ и говорит: «Кто это? Ты откуда ее притащил?». Подходят ещё двое мужчин – один черноволосый, а другой – рыжий, тощий, и глаза у него бегают. «Это дочь Джейн, – юноша подбегает ко мне, растирая мои руки. – Я нашел её… – юноша тянется к каминным щипцам, чтобы поворошить поленья, и вдруг останавливается. Замирает, словно увидел что-то страшное. – Так это вы… – он встает между мною и тремя мужчинами, сжимая каминные щипцы. – Что вы сделали с ней?!». Я прячусь под плащ, потому что мне очень, очень страшно. Но смотрю в щелочку, потому что не смотреть – это ещё страшнее. Юноша стоит перед тремя мужчинами – совсем маленький, тонкий, как веточка, а они – огромные, сильные, они кажутся мне похожими на те каменные стены в саду… …«Сами виноваты, виконт, – говорит чернобородый мужчина, разглядывая меня, вжавшуюся в кресло. – Не надо было лезть под руку, так что теперь не скулите». Мне и правда слышен тонкий не то стон, не то плач. Мужчина хочет взять меня на руки, но тут раздается истошный крик: «Я вам не позволю!». Юноша бросается на мужчину, отталкивает его, заслоняет меня. Он зажимает левой ладонью глаз, между пальцев сочится кровь – каплями, струйками. Кровь льется на плащ, укутывающий меня, на мое платье. Я не кричу только потому, что меня сковало страхом от макушки до пяток, и я могу только тянуть на голову полу плаща, пытаясь спрятаться. «Не глупи, Вирджиль, – говорит чернобородый мужчина. – Я всего лишь проверю, какая у неё кровь». «Возьми мою!», – говорит юноша яростно. «Ты – мой сын. Я никогда не позволю принести тебя в жертву», – слышу я в ответ. «А чужих детей позволишь? – зло кричит юноша и добавляет: – Всякого, кто тронет ее, я убью. Клянусь. Клянусь своей кровью!», – он отнимает руку от лица и стряхивает капли крови на пол, читая нараспев что-то непонятное. Но я вижу только страшную глубокую рану на месте левого глаза. «Дурак, – раздраженно бросает чернобородый. – Думаешь, справишься с таким колдовством? Брось, Вирджиль…». Я прячусь под плащ, потому что потом становится совсем страшно – все кричат, что-то падает, что-то оглушительно грохочет… …юноша гладит меня по голове, зажимая ладонью левый глаз. Вернее – пустую глазницу. Лицо его кривится от боли, но он пытается улыбнуться. Теперь в комнате тихо, только потрескивает огонь в камине. Я вижу справа на полу толстые ноги в огромных черных сапогах, и боюсь смотреть дальше. «Не бойся, – повторяет юноша и кладет ладонь мне на макушку. – Это не страшно, ты ничего не почувствуешь»… …я в белом утреннем платье, сижу за столом, болтая ногами, хотя Летиция ругает мня за это – хорошим девочкам нельзя баловаться за обедом. Но я все равно балуюсь, потому что это смешит Вирджиля. Он сидит напротив и корчит уморительные гримасы. Его левый глаз закрыт черной лентой. Потому что Вирджиль – пират. Он сам так сказал. Он рассказывал мне сказку про пиратов, и сказал, что он – главный пират. Только я не верю. Пираты – злые, они хотят чтобы у них было много, много золота, и воруют его у честных и хороших людей. А Вирджиль – он не злой. Он добрый, и самый хороший. Он лучше всех на свете!.. …«Смотри, какая кукла», – Вирджиль протягивает мне коробку, в которой сидит барышня с фарфоровой головой. На барышне розовое пышное платье, шляпка с перьями и башмачки, украшенные шелковыми бантами. Но зачем мне ещё одна кукла? У меня их уже десять. И все они – скучные. Потому что они молчат. Не могут говорить, не могут играть, и ничего не едят. Я надуваю обиженно губы и отталкиваю подарок. Глаза Вирджиля становятся грустными. Он больше не пират и не носит черную повязку. И так он ещё красивее. И таким я люблю его ещё больше. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь щекой к щеке и жалуюсь, как мне плохо живется, потому что Летиция не умеет бегать наперегонки, а сэр Томас не умеет заплетать косы. «Хочу играть с другими детьми, – капризничаю я. – Сэр Томас сказал, на свете много других детей. Почему я не могу с ними играть? Почему ты меня не выпускаешь?». «Эмили, маленькая, – Вирджиль ласково щипает меня за щеку. – Ты забыла? Нам нельзя за стены. Это такая игра, мы должны прятаться. Понимаешь?». «Нет, – я уже почти плачу, – хочу играть с другими детьми!». Вирджиль вздыхает, а я начинаю хныкать… …«Эмили, познакомься, – Вирджиль за руку подводит меня к трем девочкам моего возраста, которые стоят в гостиной и с любопытством смотрят на меня. – Это Сильвия, Клара и Модис. Они хотят подружиться с тобой. Вы будете играть вместе. Покажи им своих кукол». «У тебя есть куклы?», – с восторгом спрашивает Клара – рыжая, как морковка, со вздернутым носиком, обсыпанным веснушками. «Есть! – говорю я радостно. – И много! Хотите посмотреть?»… …«Ты живешь, как принцесса, – болтала Клара, укачивая на коленях куклу. – У тебя такие игрушечки! И каждый день тебя кормят пирожными… Нас не кормили пирожными». «Почему?», – наивно спрашиваю я, пока Сильвия и Модис решают, кто из них будет в следующей игре прекрасной королевной, а кто – злым драконом. «Потому что мы бедные, – отвечает Клара, – все в сиротском приюте – бедные». «Сиротский приют?», – переспрашиваю я. «Это когда нет ни матери, ни отца, – объясняет Клара. – У тебя тоже нет ни матери, ни отца, но ты богатая. Поэтому ты не в приюте». Эти слова пугают меня. Я думаю, думаю, и не могу понять – где мои родители? Мне неприятно от этих мыслей, сердце сжимается так больно, от этого так грустно… «А лорд Вирджиль – он твой брат?», – спрашивает Клара. И я сразу успокаиваюсь, и всё становится на свои места. «Нет, – говорю я важно. – Он – мой жених. Когда я вырасту, мы поженимся. Он будет носить меня на руках и любить всю жизнь только меня одну. Как в сказках написано». «Ты счастливая», – говорит Клара со вздохом… …я врываюсь в спальню к Вирджилю со слезами и воплями. «Почему они уехали?!», – кричу я, прыгаю на постель и ударяю его в плечо кулаками. Удары получаются – так себе, но я и не хочу бить Вирджиля по-настоящему. Я просто очень расстроена, очень рассержена, потому что Клара, Сильвия и Модис вдруг исчезли из нашего замка. «Они уехали, так надо», – терпеливо говорит Вирджиль. До моего вторжения он лежал в постели и читал какую-то книгу. «Кому надо? – возмущаюсь я. – Я не хочу, чтобы они уезжали!». «Им надо учиться, – объясняет Вирджиль. – Ты умеешь читать и писать, а они – нет. Все маленькие девочки должны уметь читать и писать». «Я могла бы их научить, – вздыхаю я, уже успокаиваясь, и укладываюсь головой Вирджилю на плечо. – Или могла бы поехать с ними». «Ты ещё совсем маленькая, – ласково говорит Вирджиль. – И неужели ты хочешь уехать? А как же я, сэр Томас, Летиция? Нам будет так грустно без тебя». Да, об этом я не подумала… Я рассеянно смотрю в книгу – там какие-то стихи… Слова знакомые, а смысла я не понимаю… «Неси-ка лучше сказки про своих принцесс, – велит Вирджиль, закрывая книгу и убирая ее под подушку. – Давай почитаем»… …я врываюсь в спальню к Вирджилю и сразу забираюсь к нему в постель, засовывая озябшие ноги под одеяло. «Почему не спишь? – говорит он, пряча книгу, которую читал, под подушку. – Уже полночь, между прочим». «Между прочим, мне уже четырнадцать, – говорю я важно, – и я всё решила. Я хочу за тебя замуж. Я долго ждала, а теперь решила». Вирджиль смеется, и мне обидно от его смеха. «Я уже не маленькая! – кричу я и набрасываюсь на него с тычками и щипками. – Ты сам говорил, мне надо подрасти! Я уже взрослая! Я уже подросла!». «Спокойно, спокойно, куколка! Ты же меня убьешь, – он перехватывает меня за руки и притискивает к себе. – Что за игра на этот раз?». Я удобно устраиваюсь головой на его плече, чувствуя себя счастливой и спокойной, и говорю: «Давай устроим помолвку? Я читала, что когда люди влюблены, они устраивают помолвку. Или ты меня не любишь?». «Конечно, люблю, глупышка, – он ерошит мне волосы. – Но с помолвкой не надо торопиться. На свете много красивых и добрых юношей. Кто-то понравится тебе очень сильно – и тогда можно будет устроить помолвку». «Не хочу других, – отмахиваюсь я. – Я хочу замуж за тебя. У нас будут дети, – начинаю я фантазировать, и с каждым словом эта игра увлекает меня всё больше и больше, – много детей. Здесь все будут играть, качаться на качелях, бегать с мячом… Здесь будет весело». Вирджиль гладит меня по голове и вдруг прижимает ладонь к моей макушке, нажимая большим пальцем между моих бровей. «Что ты делаешь?», – спрашиваю я с любопытством. «Не бойся, – говорит он ласково, но глаза грустные. – Ты ничего не почувствуешь»… Воспоминания летели и летели – сыпались мне в голову ворохом, как осенние листья с ветвей, когда дует ураганный ветер. И чем больше было этих настоящих воспоминаний, тем дальше уходили воспоминания фальшивые. Ещё вчера мне казалось реальным, что когда-то я слушала, сестру Ребекку, нараспев читавшую балладу о белом шиповнике, а сейчас знала, что балладу читала сестра Тереза, и я, слушая её, смотрела в окно – скучая, мечтая оказаться не в классе, а за стенами пансиона, на воле, где цвел настоящий белый шиповник и липовые аллеи утопали в цветах. …«Леди Эмилия! Отзовитесь! Леди Эмилия!» – бегают по монастырскому двору сестры, а я сижу на дереве и стараюсь не смеяться слишком громко. Когда беготня и суета монахинь надоедает, я бесстрашно встаю на цыпочки, держась за ствол, вытягиваю шею, чтобы увидеть излучину реки, город, который так манит… Почему манит? Потому что я должна найти кого-то… Только кого – не помню… Ведь я – сирота, у меня никого нет на свете, тогда почему же… почему же… «Леди Эмилия! – сестра Кларисса стоит под деревом, воинственно уперев руки в бока. – А ну, извольте спускаться! Вы наказаны! Будете переписывать сто раз молитву святой Клер! Вам ясно?». Чтобы подразнить ее (всё равно ведь наказали), я делаю вид, что падаю – повисаю на ветке и жалобно кричу. Матушка Бевина, заметив это, кричит ещё громче, а сестра Кларисса бросается спасать – точнее, бестолково мечется внизу, пытаясь меня поймать. Я весело хохочу, подтягиваюсь на руках, сажусь верхом на ветку – и, конечно же, рву подол форменного платья, зацепившись за острый сучок. Настоятельница перестает кричать, на мгновение теряет дар речи, а потом грозится на весь сад: «Перепишите молитву тысячу раз! И слезайте сейчас же, леди Эмилия!»… Это точно воспоминания о Белом острове. Почему же я не помню Вирджиля? Какая страшная мешанина в мыслях! Сжимая до боли виски, я всё глубже и глубже погружалась в омут собственной памяти. …я постоянно наказана, потому что сбегаю из пансиона. Сестры молитвенно поднимают руки, едва только слышат мое имя. Но мне тесно в монастырской ограде, меня тянет на волю, как птицу из клетки. Пусть я чувствую, что в клетке тепло, сыто и безопасно, это не то. Совсем не то. Чего я ищу вне стен пансиона? Общения? Свободы? Развлечений?.. Но я не страдаю от недостатка свободы – меня не могут удержать никакие замки, никакие двери. Если не открывается дверь – я вылезаю в окно, и прекрасно нахожу дорогу даже в темноте, а монахини-воспитательницы в сердцах называют меня маленькой колдуньей. Хочу, чтобы у меня были друзья? Но в городе я болтаю только с торговкой, что продает душистые травы – с Анной Молин, и не ищу новых знакомств. Это не интересно. Из развлечений я люблю только качели и танцы. Качели стоят здесь на каждом шагу, и при любой возможности я вскакиваю на них, чтобы ощутить скорость и полет. И ещё что-то… что-то, о чем хочется вспомнить, но воспоминания ускользают, как неверные клубы тумана… …очередной Праздник Роз, когда все цветоводы выставляют на главной площади горшки с лучшими розами. Город становится похож на благоухающий цветник, всюду звучит музыка, на улицах угощают сладостями и ореховым молоком – и всё бесплатно! Разве можно пропустить подобное? Особенно когда тебе двадцать, и ты давно мечтаешь совсем не об акварельных красках, а из книг тебе интересны вовсе не учебники, а любовные романы. Обманув сестру Аустелию, я умчалась из пансиона как на крыльях, и готова была танцевать всю ночь. На Празднике Роз все должны танцевать! Я смеюсь, кружусь в стремительном хороводе – и почти счастлива! Одуряюще сильно пахнет шиповник, воздух напоен ароматами роз, и небо – словно черный бархат, на котором разбросаны бриллиантовые звезды… Хоровод увлекает меня, но вдруг что-то происходит – я вижу мужчину, который стоит под липами, стараясь не выходить на свет фонарей. У него темные волосы, он высокий и… очень красивый… словно благородный рыцарь из тех романов, что я читаю тайком. Мне кажется, что мужчина смотрит на меня – только на меня одну. Мне кажется, что он зовет меня взглядом. И я перестаю слышать музыку, звенящие голоса горожан, и не вижу ничего и никого кроме темноволосого мужчины, так похожего на рыцаря из моих грёз… Я медленно иду в сторону липовой аллеи… Он делает шаг назад, мне страшно, что сейчас он уйдет, и я никогда больше его не увижу… Но мужчина остается на месте, в тени лип, и когда я подхожу ближе, продолжает смотреть на меня – молча, жадно… А я, наверное, точно так же смотрю на него. «Кто вы? – спрашиваю я, вглядываясь в его лицо – с тонкими точеными чертами. Глаза у него светлые, но при фонарях не разобрать цвета. – Мы знакомы?». Почему-то мне знакомо его лицо. Возможно, я видела его когда-то… возможно, на страницах романов про отважных героев прошлого… Мужчина вздыхает глубоко и прерывисто, а потом улыбается, и на щеках появляются ямочки. «Нет, – отвечает он, – не знакомы, леди». «Возможно, мы встречались однажды», – настаиваю я, а сердце начинает трепетать нежно-нежно, как лепестки шиповника, и становится понятным, зачем я убегала из пансиона. Вот для этой встречи. Чтобы она произошла – в ночи, напоенной ароматами роз, под сенью лип. Мужчина молчит и отрицательно качает головой, а глаза его блестят ярче, чем бриллиантовые звезды над нашими головами. Благовоспитанным девушкам не полагается заговаривать на улице с незнакомцами – я вспомнила это правило только сейчас и сразу же забыла. Выбросила из памяти, как что-то ненужное. Я сбегала, чтобы встретиться с ним. И вот эта встреча произошла… «Как вас зовут?», – спрашиваю я. «Самюэль», – отвечает он… …Самюэль! Это имя звучит, как музыка! Я учу латынь и географию, готовлюсь к выпускному экзамену, но делаю всё, словно во сне. Потому что реальность – она там, с ним, по ту сторону каменных стен. Я бегу к нему каждый день, каждый вечер, как только представляется такая возможность. И он всегда ждет меня – возле качелей, что у пруда… …я взлетаю, замирая сердцем от восторга и счастья. Лечу вперёд – и кажется, что сейчас качели вознесут до самого неба!.. Но человеку невозможно превратиться в птицу, и меня относит назад – будто бросает в бездонную яму, и дух занимается от страха. Только на самом деле бездонной ямы нет, и крепкие, сильные руки Самюэля подхватывают меня под бедра, чтобы подтолкнуть вперёд, для нового полёта. Это неприлично – прикасаться к девушке так интимно, и монахини упали бы в обморок, узнай об этом, но я делаю вид, что ничего не замечаю. И не знаю, чего желаю больше – одинокого взлёта или падения, чтобы снова оказаться во власти сильных рук… …вперёд… назад… вперёд… назад… Движение качелей замедляется, но я не делаю попытки раскачаться. Наоборот, жду, когда они остановятся совсем, Самюэль стоит за моей спиной, и его ладони осторожно ложатся на мои бедра, сжимают, поглаживают… Это бесстыдно, отчаянно бесстыдно! И… отчаянно восхитительно!.. Я запрокидываю голову, и он наклоняется, чтобы поцеловать меня. Теперь я понимаю, что в книжках все лгали про поцелуи. Потому что в тех рыцарских балладах, что я читала, не было сказано и тысячной доли о том, как прекрасен поцелуй настоящей любви. А то, что наша любовь – именно настоящая, я не сомневалась, пусть мы с Самюэлем были знакомы всего неделю… Губы его касаются моих губ, и мысли замолкают, остаются только чувства – мне нежно, трепетно, а потом жарко, горячо, неистово!.. Я отпускаю веревки качелей и обнимаю Самюэля за шею, тянусь к нему, как цветы шиповника к солнцу… «Эмили-и-и… – шепчет он, отрываясь от меня и тяжело дыша. – Так нельзя… так нельзя…». Но губами он говорит одно, а его глаза говорят совсем другое. Я смеюсь, потому что он совсем не умеет врать, мой Самюэль. «Как же – нельзя, глупый? – шепчу я, играя его волосами. – Разве ты не видишь, что мы не можем друг без друга? Зачем мы ждем, мой прекрасный рыцарь? Давай поженимся?». «Да», – отвечает он и целует меня снова и снова… …я бегу по рыночной площади, не обращая внимания на то, как горожане посматривают в мою сторону – с удивлением, неодобрением. Ну и пусть смотрят! Сегодня я – самая счастливая на свете! И мне нет никакого дела до других! Пусть хоть камнями начнут кидаться! «Мы поженимся!, – выдыхаю я, добежав до прилавка, где Анна Молин уже разложила травы и крохотные саше из полупрозрачной ткани, наполненные лепестками шиповника и роз. – Самюэль сказал, что мы поженимся!». «Тише, моя дорогая! – смеется торговка. – Вы мне весь товар переворошите. Значит, поженитесь? Быстрый молодой человек…». «Зачем же тянуть? – пылко отвечаю я. – Он поцеловал меня! – я понижаю голос, но мне хочется кричать об этом на всю площадь, пусть я и… почти благовоспитанная девица. – Он поцеловал меня на качелях. Это сладко, это безумно сладко!.. И я не хочу ждать!». «Ох, сколько страсти, – добродушно отвечает Анна, не забывая продавать душистые мешочки. – А монахини разрешат?». «Зачем мне монахини? – искренне удивляюсь я. – Не за них же я замуж собралась!». «Не за них, – соглашается Анна и тут же тараторит, нахваливая свой товар: – Возьмите жасминовое, миледи! Аромат будет на весь дом! Или желаете розовое? Могу сделать смесь, если пожелаете». «Нужны мне в доме ваши вульгарные запахи! – раздается высокомерный голос. – Дипси, возьми пять штук. Жасмина. Положим в зимний сундук, чтобы моль отпугивать». Лицо у Анны вытянулось, но покупательница платит серебром, и торговка молчит. Зато я не могу молчать. «Послушайте, леди, – говорю я сердито, поворачиваясь к покупательнице. Она – дама средних лет, с неприятным брюзгливым лицом.. – У госпожи Анны – лучший товар на сто миль вокруг, и никакой он не вульгарный, к вашему сведению!». «Кто это? Да знаете, с кем вы говорите?! Я – графиня Скримжюр, кузина её величества, – дама близоруко щурится, достает из бархатной сумочки очки, нацепляет на нос и рассматривает меня – и возмущенно, и презрительно. Но постепенно брови ее удивленно приподнимаются, и она говорит: – Джейн, дорогая! Вы ли это? Где вы пропадали?». Теперь уже я смотрю возмущенно и презрительно. «Леди, – говорю я, – вы меня с кем-то перепутали. Меня от рождения зовут Эмилией». Мы с Анной долго смеемся над странной дамой, когда она уходит, в сопровождении служанок, поминутно оглядываясь на меня. «Это хороший знак, что она обозналась, – Анна выкладывает на прилавок другие мешочки – с мятой, с шалфеем и корочками лимона. – Это к богатству и счастью». «Всё именно так и будет, – важно киваю я. – Я буду очень, очень-очень счастлива!»… …ночь, дождь, я бегу по улицам города, укрываясь плащом. Погода отвратительная, но я улыбаюсь – не могу сдержать улыбки. Двери в гостиницу мне открывают сразу же. Я протягиваю слуге монетку и говорю тихо и таинственно: «Мне в номер пятнадцать». «Понял», – монетка исчезает за отворотом рукава, а меня провожают на третий этаж, там, где комнаты для важных господ. Все уже спят, в гостинице тихо, только кто-то чуть слышно бренчит на лютне. «Вот, леди», – слуга указывает на дверь, и я стучу, стараясь сдержать сумасшедший стук сердца. Шаги, скрип ключа в замочной скважине, дверь открывается – и я вижу своего Самюэля. Я кидаюсь ему на шею, откидываю капюшон и весело смеюсь. «Эмили?! – Самюэль хватает меня в охапку, перетаскивает через порог и запирает дверь. – Ты как здесь очутилась?! Ведь ночь!.. Ты с ума сошла – бегать ночью и одна? Вся промокла…». Он стаскивает с меня плащ, укутывает пледом, усаживает в кресло поближе к камину, а сам ворошит кочергой угли, подбрасывает несколько поленьев. «Ты совершенно прав – сошла с ума. От любви», – говорю я, наблюдая за каждым его движением с удовольствием и счастьем. Как мало, оказывается, надо для настоящего счастья. Просто смотреть на того, кого любишь, говорить с ним, быть с ним, стареть рядом с ним. Мне совсем не холодно, наоборот – жарко, и я сбрасываю плед, пока Самюэль расстегивает ремешки на моих туфлях, согревает мои ноги в своих ладонях. «Не могла уснуть, всё думала о тебе, – признаюсь я, играя черными прядями Самюэля. – А потом решила – если мы всё равно поженимся, то зачем откладывать?». Самюэль замирает, медленно поднимает голову, смотрит на меня. От этого взгляда трепещут и моё сердце, и тело, и душа. Я уже знаю, что глаза у Самюэля зелёные. Как листва, как изумруды, как сама любовь. Ведь у любви может быть только зеленый цвет. «Что откладывать?», – спрашивает он. Голос его звучит хрипло, и я дрожу ещё сильнее – от предвкушения, от волнения, от предстоящей радости… «Зачем откладывать свадьбу? – шепчу я и наклоняюсь, чтобы его поцеловать. – Пусть она будет сегодня»… …Самюэль целует меня всё жарче, всё напористей, и я с удовольствием ему уступаю. Он подхватывает меня на руки, несет в кровать, укладывает на подушки. Он целует меня так, словно мы встретились после тысячи лет разлуки, а завтра нам предстоит расстаться навсегда. Его ладонь на моей груди, и я распускаю вязки на корсаже, чтобы Самюэль мог приласкать меня не через ткань платья, а коснуться моей кожи. Я так жду этого прикосновения, и когда он касается меня уже безо всяких покровов, я таю, растворяюсь в этих новых для меня чувствах и ощущениях. Прикосновения ладоней, прикосновения губ – на шее, на груди, язык щекочет соски, и я не могу сдержать стона наслаждения. Наверное, это – судьба. Наверное, я и правда ждала этого человека тысячи лет – с начала сотворения мира. Я была предназначена ему, а он мне… И пусть это предназначение сбудется поскорее… Пытаюсь снять с Самюэля рубашку, но так трудно справиться с пуговицами… А мне тоже хочется прикоснуться к нему – не через ткань. Самюэль приподнимается, и я протестующее ахаю, цепляясь за него. Нет, он не должен, не может меня оставить!.. Но он всего лишь снимает рубашку – срывает её, пожирая меня взглядом, пуговицы летят на пол… Потом он опять приникает ко мне, я глажу его плечи, подставляю шею и грудь для его поцелуев… «Эмили, – шепчет он, – я с ума схожу… не могу без тебя…». «Значит, мы оба немного сошли с ума, и это чудесно…». «Я – точно спятил… и это твоя вина…». Ладонь Самюэла скользит по моему колену, поднимая подол моего платья, я раздвигаю колени, пропуская его руку выше – туда, куда благовоспитанным девицам не полагается пропускать и собственные мысли. Самюэль повторяет моё имя, целует, прижимается всё теснее. Теперь уже я кладу руку на то самое место, о котором благовоспитанным девицам не полагается даже догадываться… Пряжка поясного ремня холодит ладонь, я спускаюсь ниже, и Самюэль с присвистом втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. «Неужели, больно?», – шепчу я с невольным лукавством и ласкаю его сильнее, наслаждаясь его твердостью, тем, что могу повелевать им всего лишь через такое почти невинное касание… …«Этому учат в пансионе, леди Эмили?», – спрашивает Самюэль, и его порывистое дыхание, действительно, сводит с ума. «Этому учит любовь, – отвечаю я. – Вообще-то, я прочитала об этом в книжке, которую тайком привезла Берта, а она стащила её у старшего брата. Там всё-всё написано, и даже есть картинки. Но если хочешь, чтобы я остановилась…». Он заставляет меня замолчать, впиваясь поцелуем, а потом мы и в самом деле сходим с ума, и не остается ничего – ни слов, ни мыслей, только прикосновения, поцелуи, и чувство необыкновенного единения. По крайней мере, у меня – так. И мне уже мало просто обнимать Самюэля, мало целовать его, я хочу большего. Только он вдруг перехватывает мою руку. Целует кончики пальцев, прикладывает мою ладонь к своему лбу, а потом падает на спину, закрывая глаза. «Что такое? – шепчу я, приникая к нему. – Разве я делаю что-то не так?». «Это я всё делаю не так, – он смотрит на меня, ласково отбрасывает с моего лица прядку волос, выбившуюся из прически. – Нам надо успокоиться, Эмили. Мне надо успокоиться». «Зачем?! – я искренне не понимаю. – Я люблю тебя, ты любишь меня, а значит, нам не нужны никакие условности». «Они, всё-таки, вещь не лишняя – эти условности, – усмехается Самюэль. – Поэтому сегодня ночью нам лучше не совершать безумств». «Если ты меня не хочешь…», – сердито начинаю я, и в следующее мгновение лежу на спине, а Самюэль придавливает меня к перине весом своего тела. «Глупая, – говорит он, и взгляд его скользит по моему лицу, по моим губам, заставляя дрожать от предвкушения, – ты не представляешь, как мне трудно сдерживаться рядом с тобой». «Не надо сдерживаться…», – но он кладет указательный палец на мои губы, словно замыкая их. «Вот именно, что надо. Надо, Эмили, – теперь его палец обводит мой рот, щекочет под подбородком – как котенка, и это похоже на любовную пытку. – Я не могу так поступить с тобой. Это было бы… непорядочно с моей стороны». «Это мое желание, так же как и твое, – убеждаю я его. – Я всё решила, и это моё решение». «Ты многого не знаешь», – он встает с постели и идёт к закрытому шторами окну, заложив руки за голову. «Чего я не знаю? Самюэль, что случилось? Чего я не знаю?!. – я раздосадована, обижена, я горю, пылаю, и вскакиваю с постели, позабыв, что корсаж на мне распущен, а рубашка сползает с плеч. – Ты передумал жениться?». Самюэль по-прежнему стоит ко мне спиной. Он отрицательно качает головой, и это можно понять двояко – и как «ты не права», и как «не хочу». «Отвечай!», – сержусь я, подбегаю к нему, заставляя повернуться, а потом хватаю его за рубашку на груди, пытаясь встряхнуть. Но это всё равно, что пытаться встряхнуть каменную стену. «Ты ведь ничего обо мне не знаешь», – Самюэль обнимает меня, прижимая крепко-крепко, и я чувствую, как колотится его сердце. «Уф, напугал! – вздыхаю я облегченно. – Ты тоже ничего обо мне не знаешь, но это ведь тебя не смущает?». Он смеется, и я обрадована его смехом. Мой рыцарь оказался слишком благороден – что поделаешь? Теперь придется терпеть его благородство всю оставшуюся жизнь. «Всё, что мне надо, я знаю, а остальное – не важно», – убеждаю я его. «Не важно?», – невесело усмехается он. «Совершенно не важно! Сердце не обманешь, так ведь говорят». Но он отстраняется от меня, берет со стола карманные часы, открывает крышку, смотрит на циферблат и говорит совсем не к месту: «Уже за полночь. До утра всего часа четыре». «Тем более, не будем терять время зря», – я пытаюсь обнять его, но Самюэль опять отстраняется. «А если я – преступник? – спрашивает он. – Скрываюсь от правосудия». «Но ведь это неправда», – уверенно возражаю я. «Почему ты так думаешь?». «Я это знаю, чувствую. И пусть хоть весь мир говорит против тебя, я не поверю ни единому слову». «А если… я сам скажу тебе об этом?». Я догадываюсь, что он говорит о чем-то важном. Мне не понятно, чем это важно для него. Но если важно для Самюэля – важно и для меня. Поэтому я обнимаю его – быстро, порывисто, и смотрю в глаза, тону в его взгляде, растворяюсь в нем. «Признавайся, в чем хочешь, милый, – я впервые называю его так, и он вздрагивает – совсем как тогда, когда я прикоснулась к нему так близко, так интимно, – я никогда от тебя не откажусь». «Никогда?», – повторяет он эхом. «Никогда, – я говорю твердо, будто приношу клятву. – Возможно, я буду огорчена, расстроена. Может быть, я заплачу, разозлюсь. Может, закричу на тебя… Но никогда тебя не оставлю». «А если я предложу тебе сбежать? Бросить всё – и сбежать? Завтра же. Никому ничего не сказав?». Он смотрит настороженно, со страхом, с надеждой… В его взгляде – целый мир эмоций, и я улыбаюсь, потому что когда он рядом – не надо и целого мира. «Я согласна, -.отвечаю я без раздумий. – Не знаю, почему мы должны прятаться и бежать, но я согласна. С тобой – хоть на край земли, хоть за её край». Самюэль снова сжимает меня в объятиях – до боли, исступленно, шепчет мое имя, целует меня в висок. «Земля круглая, леди Эмили, – произносит он, и я не разберу – плачет он или смеется, – как можно этого не знать? Вот сразу догадывался, что в этом пансионе не дадут хорошего образования»… …церковь открывается в шесть часов, и к этому времени мы с Самюэлем уже стояли возле липовой аллеи, которая вела к собору. «Будь здесь, – в зарослях шиповника Самюэль берет мое лицо в ладони, целует мои глаза, щеки, поправляет капюшон моего плаща, надвигая его пониже на лоб, – я обо всем договорюсь и позову». «Пойдем вместе, – прошу я, не отпуская его руку. – Я могу подождать на крыльце или посижу в уголочке…». «Сначала я обо всем договорюсь», – он снова и снова целует меня, и я чувствую, что он не хочет оставлять меня даже на секунду. Эта ночь была самой сладостной и мучительной в моей жизни. Нет, мы не согрешили перед венчанием, но были так к этому близки, что при одном воспоминании у меня захватывает дух. Еще немного – и я получу Самюэля, а он получит меня. Навсегда. Навсегда!.. …дожидаясь жениха, я от нечего делать царапаю перочинным ножичком ствол дерева. Буква «Е» – это «Эмили». Буква «S» – это «Самюэль». И вокруг них – сердце. Эмили и Самюэль вместе навсегда. Пройдет время – год, два, десять лет, сто, а этот рисунок останется. И сюда будут приходить наши дети. Я расскажу им, как мы с их отцом полюбили друг друга с первого взгляда. С первого взгляда – и навсегда. Самюэль появляется из зарослей шиповника, улыбаясь и блестя зелеными глазами. Как я люблю его ямочки на щеках, как люблю этот ласковый взгляд… Самюэль отводит колючие ветки и смотрит на меня, не отрываясь. А я смотрю только на него, но почему-то первая замечаю человека, который тоже появляется из зарослей шиповника, осторожно отводя колючие ветки. Но этот человек не улыбается, а подкрадывается к моему Самюэлю, держась слева – сгорбив спину, втянув голову в плечи… Человек идет бесшумно, словно призрак, и Самюэль не замечает его… Я мешкаю всего лишь секунду, не успеваю ни сказать, ни сделать, как человек наносит Самюэлю удар – длинным кинжалом!.. Целясь в бок, под ребра!.. Самюэль успевает увернуться в самый последний момент. Кинжал задевает его плечо, разрезая камзол, как бритва!.. Я кричу, потому что вижу, как ручьем льется кровь. Она алая, яркая, она заливает белые цветы шиповника, окрашивая их в красный… Мне дурно, всё темнеет, и я падаю куда-то – вниз, вниз, до бесконечности вниз… …я прихожу в себя в какой-то комнате, где темно, где на столе горит одинокая свечка – дешевая, такую можно купить за пару медных монет. Она чадит и шипит, и пахнет горелым салом, но рядом со мной сидит Самюэль. Я бросаюсь ему на шею, ахая с облегчением, замечаю, что плечо у него перетянуто окровавленной тряпкой и ахаю снова. «Кто это?! Что произошло? Ты был у врача? Что нужно было этому человеку?!», – забрасываю я его вопросами. «Тише, тише, – успокаивает он меня. – Всё хорошо, всё уже позади». «Где мы? Надо сообщить в судебный департамент!», – я готова бежать и сообщать прямо сейчас, но Самюэль гладит меня по голове, по щеке, любуется мной. Но как-то странно любуется – будто прощается… Я замолкаю, мне страшно – ещё страшнее, чем было во время нападения… «Самюэль? – говорю я тоненьким голоском. – Что ты делаешь?». «Хочу, чтобы ты знала, – он прижимает ладонь к моей макушке, – ты – самое драгоценное, что есть в моей жизни. Я никому не позволю навредить тебе, – и добавляет: – Не бойся, ты ничего не почувствуешь»… …я сижу в карете, которая едет к Саммюзиль-форду. На коленях у меня письмо, в котором нотариус сообщает о смерти моих родителей. Мне надо оставить обучение в пансионе святой Линды и вернуться в Саммюзиль-форд, чтобы вступить в наследство. Меня зовут Эмили Валентайн…