Глава 21

Ярослав

– Сынок, на два слова.

– Ты уверена, что уложишься в два?

– Оставь свои дурацкие шуточки.

– Это не шуточки. По-моему, ты сегодня уже достаточно наговорила.

– Достаточно, да не все. Нам нужно побеседовать тет-а-тет.

Мы заканчиваем мучить бедный торт и изображать радость от встречи. Потому что это ни хрена не так! Мать с отцом встают из-за стола, заявляя, что им уже пора. И двигают в сторону выхода. Наконец-то.

Не подумайте, я люблю своих предков. Но не сегодня, когда их визит – один большой напряг для всех. И для них, и для нас с Птичкой. А ведь у меня такие были надежды и планы на этот вечер… Все убили, демоны.

– Я пока загляну к Димке, – говорит Ава, – помогу ему с уроками. Приятно было с вами познакомиться, Виктор Викторович, Ангелина Никандровна, – врет и не краснеет.

Ни хрена не приятно. Даже мне было неприятно сегодня от того, как вела себя матушка. В жизни не видел с ее стороны столько грубости и высокомерия. Какая змея ее укусила? А этот взгляд на Птичку? Будто она грязь под ее сапогами. Аут просто. И какого она докопалась до девчонки? Не понимаю. Правда, судя по ее взгляду, сейчас она мне все популярно объяснит.

Отец накидывает матери на плечи пальто и подхватывает ее сумочку. Она командует:

– Витя, иди. Я сейчас спущусь.

Батя у меня мировой и ни разу не каблук. Просто за сорок лет жизни с мамой понял, что в большинстве случаев лучше промолчать, а после сделать так, как считает нужным. А в ситуации, когда Ангелина Никандровна проводит воспитательные беседы с сыновьями, и подавно предпочитает не лезть.

– Родная, держи себя в руках, – предупреждает отец. – Созвонимся, сын.

– Бывай, пап.

Мы киваем друг другу, и он уходит. Мама же мертвой хваткой вцепляется в мое предплечье и внушительно-доверительным шепотом заявляет:

– Мое мнение, Ярослав, ты слишком поспешил со свадьбой.

– Напомни, а когда я спрашивал твое мнение по этому поводу?

– Эта девочка не та, за кого себя выдает. И мне очень жаль, что ты этого не видишь.

– Серьезно? А ты, значит, видишь?

– Не язви! Не знаю, каким образом этой Аврелии удалось тебе запудрить мозги. Хотя полагаю, что понимаю каким: смазливой мордашкой и хорошенькой фигуркой – этого у нее не отнять. Но зачем было сразу жениться-то, Ярослав? Только познакомились – и в ЗАГС, кто так делает?

– Статью читала?

– Читала.

– Что пишут?

– Ты издеваешься надо мной?

– Напомню – мы вместе уже год.

– Тайные встречи и прочая чушь? Она в России, ты в Штатах? Не смеши меня! Мне пошел седьмой десяток. Такую ересь, что состряпала твоя команда, ты можешь вешать на уши романтичным фанаткам-малолеткам, но не собственной же матери!

– Седьмой десяток, а вела ты себя сегодня как истеричный подросток в пубертатный период. Ты меня просто убиваешь, мама! Что за вожжа тебе под хвост попала? Мне стыдно за тебя. Впервые в жизни – стыдно!

– Ты забываешься.

– Это ты забываешь, что я с двадцати лет живу самостоятельной жизнью. За мной не нужно ходить по пятам и подтирать задницу, как Гордею.

– Гордей – это отдельная тема. Но я-то сейчас здесь, с тобой, и переживаю за тебя!

– Я сам разберусь, как мне надо жить. С кем, где и когда. Благо до тридцати семи лет протянул. Не спился, не сторчался и не присел. В отличие от твоего в жопу зацелованного младшенького, которому грозит реальный, мать его, срок.

– Разбирайся, ради всего святого, но штампы-то зачем? Двадцать первый век! Встречались бы для здоровья. Секс, свидания, ни к чему не обязывающий флирт.

Забавно. Я даже улыбаюсь:

– И до каких пор, интересно?

– Пока ты бы не встретил нормальную девушку без, мягко сказать, обременений! А теперь что? Связал себя узами брака с той, которая уже не факт, что тебе родит!

– Ты вообще себя сейчас слышишь?

– Прекрасно слышу.

– Мама, Аве не пятьдесят, а всего тридцать. И хватит ровнять ее с землей. И да, Дима не обременение. Он золотой парень. Охеренно перспективный и умный пацан. Поверь, однажды вы еще будете им гордиться больше, чем мной и Гордеем. А пока чтобы больше я такого не слышал от тебя ни в его адрес, ни в адрес Авы. Ясно?

– Я ничего не говорю, может, он и прекрасный сын. Но ему тринадцать! Это взрослый парень, который должен быть не твоей заботой, Ярослав, а его папаши! Где он? Кто он? Умные девчонки не беременеют в девятнадцать лет. И уж тем более не остаются одни с такой проблемой!

Знала бы, кто он и где он, челюсть бы с пола поднимала.

Нет, реально, поверить не могу, что вот такое дерьмо я сейчас слышу от родной матери! От человека, который всю жизнь казался мне эталоном мудрости. От женщины, которая воспитала двух сыновей и подняла на ноги целую спортивную школу с десятками олимпийских чемпионов. Где ее хваленое умение держать лицо? Рассудительность и здравомыслие тоже вышли из чата? Я в ахере. Если не сказать круче – в афиге!

Поэтому, видимо, она целую неделю и молчала. После новости, что я ей сообщил, ушла в подполье. Копила злобу, яд и желчь, чтобы потом вывалить все это дерьмо на мою, сука, семью. Мама-мама. Не ожидал. И от того сейчас пипец как больно и обидно. За себя, за Птичку и за Димку, который в тринадцать лет стал участником такого фарса.

А ведь однажды наступит момент, когда малой узнает, что эти фиктивные бабушка и дедушка ни черта не фиктивные. Что тогда? Как она в глаза внуку смотреть будет?

– Что молчишь, Ярослав?

– Слова покультурней подбираю. Запас иссяк. И смысл мне тебе что-то говорить, если ты уперлась и слышишь только себя? Я не понимаю, что это? Ревность, мам? Эгоизм?

– Забота! Я всю твою жизнь надеялась, что ты женишься по любви. Найдешь себе достойную, чистую, нежную и верную. А не расчетливую стерву. Брак – это серьезный шаг.

– Правильно. И он уже сделан. Поздно пить «Боржоми».

– Ты не нужен ей, Ярослав. Ей нужен отец для сына. А ты просто выгодная партия. Обеспеченный, статусный, видный, – загибает пальцы, – хоккеист опять же! Успешный хоккеист! Расчет на то, что ты запросто спротежируешь ее сына. Скажешь, нет?

Я запрокидываю голову. Выдыхаю. Черт! Я просто больше не хочу слышать ни слова. Все лимиты превышены. Терпение закончилось. Благосклонность иссякла. Скидка на возраст тоже. Я буду настоящим говно сыном! Но по-другому не могу. Тем более когда краем глаза замечаю движение со стороны спальни Димки и понимаю, что Ава все это слышала. Всю ту срань, что наговаривала матушка о ней, она слышала. Это пипец! Это больно бьет в грудак. Врезаясь острыми пиками в ребра. Аж наружу выворачивает! Не заслуживает она такого. Совсем не заслуживает. И в это болото ее втянул я…

Что ж, тонуть, так вместе.

– Я скажу тебе одно, мама, – поигрываю желваками. – Ты меня прости. Я очень тебя люблю, и ты это знаешь. Но. Пока ты не поменяешь свое мнение или не найдешь в себе силы смириться с тем, что у меня теперь есть жена и сын, до тех пор тебе в этом доме будут не рады. Здоровая атмосфера в семье для меня сейчас важнее, чем чёс твоих амбиций.

– Вот так, значит, я тебя воспитала?

– Ты воспитала меня мужиком, который умеет брать на себя ответственность и защищать свое любой ценой. Это я и делаю. Ава – лучшее, что случилось со мной за все мои четыре десятка лет. А Дима – сын, за которого любой папаша душу продаст. Они. Мои. Если тебя это не устраивает, что ж… это твои проблемы. Спасибо, что заглянули с отцом в гости, – открываю дверь и отступаю, – тебе пора.

Мать идет бордовыми пятнами.

Я сволочь, а не сын. Я знаю. Но что есть, то есть. Мы с Авой уже слишком далеко зашли в своей игре. Отступать поздно. А матери будет полезно, прежде чем выливать тонну помойного дерьма на кого-либо, думать и анализировать. Даже если у нас с Птичкой не любовь до гробовой доски, она и процента той ерунды, что сказала Ангелина Никандровна, не заслуживает. Я, к сожалению, за свои тридцать семь лет повидал и продажных сук, и беспринципных стерв, и алчных мразей. Ава не такая. А ее будущему настоящему супругу сказочно повезет заиметь себе в жены редкий экземпляр настоящей женщины, которая если полюбит, то до умопомрачения. Я этому счастливчику даже завидую.

– Я разочарована, Ярослав.

– А я-то как разочарован, мама.

Мать уходит, оставляя после себя в квартире флер напряжения и раздражения. Они витают в воздухе и искрят, грозя поджечь здесь остатки всего хорошего к чертям собачьим.

Я закрываю дверь и присаживаюсь на пуфик, упирая локти в колени. Растираю ладонями лицо. Закрываю глаза. Устал. Вымотался. Адски тяжелый день. Тренировка, матч, Анжела со своими угрозами, мать со своим непременно важным мнением. И все именно сегодня. Как сговорились!

Так и сижу в тишине. Без мыслей. Без настроения. Без сил. Втыкаю в ламинат, пока не слышу шаги. Вскидываю взгляд. Ава идет по коридору. Молча присаживается рядом со мной, уместившись на самый краешек пуфика. Плечом к плечу. Бедром к бедру.

Переглядываемся.

– Дерьмо день, – говорит тихо Птичка.

– Если бы мы были в этом дне поодиночке, тогда он был бы дерьмо, – обнимаю ее за плечи, упираясь затылком в стену. – А так… просто маленькая неприятность.

Ава, завозившись, удобней устраивается у меня под боком. Обнимает обеими руками за талию. Прижимается. Лбом мне в шею утыкается. Так близко, что я чувствую, как быстро бьется ее сердечко. Хорошо так. Тепло. И телу, и душе. Последней от мысли, что ты не один в этом жестоком мире. Барахтаться вдвоем – оно как-то приятней.

– Как там Димка?

– В шоке, – хмыкает Птичка. – Мы с ним поговорили, вроде бы он все понял. Но осадочек все равно у ребенка остался.

– Прости за мать.

– Не хочу, чтобы он закапывался в этой теме. То, что случилось тринадцать лет назад, только наши с Г… с его отцом проблемы. Дима тут ни при чем. Как бы то ни было, но ребенком он был хоть и неожиданным, но желанным.

– И он это чувствует и понимает. Ты воспитала классного парня.

– Спасибо тебе, Яр.

– За что?

– За то, что отстаивал нас с Димкой перед своей матерью, хотя совсем был не обязан.

– Больше чтобы я такого не слышал, Птичка. Никогда.

– Какого такого?

– Вы со мной. Я буду вас отстаивать не только перед матерью, но и перед всем миром, если понадобится. Это даже не обсуждается. И уж тем более за это не говорят спасибо. Просто привыкай.

– Опрометчиво привыкать, не находишь? Ведь это всего на год…

– Выброси на хрен свой календарь! – завожусь. – Я не пойму, ты так торопишься от меня избавиться? Тебе, может, календарь настенный подарить, чтобы ты дни маркером зачеркивала, как заключенный в ожидании амнистии?

– Нет, конечно!

– Тогда просто забудь! Забудь, что у нас есть долбаный контракт. Забудь, что мы вместе на год. Мы просто – вместе. Точка. Отпусти уже свою голову и не парь нам этим годом мозг, серьезно.

– Грубиян.

– Нет. Просто по фактам. Давай жить здесь и сейчас, Птичка, ибо мы понятия не имеем, что будет не то что через год, но даже завтра. Так… какого хрена?