Глава 40

Ярослав

– Уважаемые пассажиры, наш самолет готовится к посадке. Просьба закрыть столики и пристегнуть ремни безопасности, – вырывает из дремы голос бортпроводницы.

Я открываю один глаз и бросаю взгляд сначала на наручные часы, потом в иллюминатор на огни ночной Москвы. Во Владике десять утра. В столице три часа ночи. Пока приземлимся и доеду до дома – будет уже четыре. Плюс-минус. Сутки без сна – держусь на морально-волевых и мысли, что уже вот-вот, через каких‐то полтора часа, я обниму свою Птичку. Крепко так обниму.

Проделать весь этот путь до дома после адски тяжелого дня определенно стоило. Конечно, после десяти дней ожидания еще одна ночь глобально не сыграла бы никакой роли. Но локально я буквально не находил себе места в номере от мысли, что мать озвучила Гордею мой адрес. Он не дурак – наверняка знает, что в городе меня нет и что Ава с Димкой одни…

Нет. Уже одно то, что Птичка не ответила на десяток моих звонков, накрутило меня донельзя, как сильно я ни старался гнать плохие мысли прочь. Одно успокаивает. Полагаю, если бы случилось что-то из ряда вон, Димка бы точно позвонил. Он бы молчать не стал.

Гордей…

Поджимаю губы, сдерживая заковыристый мат. С этой неприятностью придется что-то решать. И как можно быстрее.

– Пристегните ремень, пожалуйста, – просит меня стюардесса, легонько касаясь ладонью плеча.

Я мажу по ее лицу безынтересным взглядом и шарю рукой по поясу, пристегиваясь. Девушка кивает и уходит. С абсолютным безразличием отмечаю про себя, что с появлением в моей жизни Птички я напрочь перестал замечать других женщин. Даже мимоходом. Даже в эстетических целях. Не торкают больше ни взгляды, ни улыбки, ни формы. Мой мозг и тело повернуты на одной. Единственной и неповторимой.

Я делаю движение онемевшей шеей, разминая. Неловко кручу корпусом – боль в ребрах прошивает до самой макушки. Стреляет в виски. Я морщусь и не дышу, стискивая зубы. Прикладываю ладонь к месту ушиба, будто пальцами могу сдержать волны, растекающиеся по всему телу. Обезболивающее перестало действовать часа два назад, и теперь даже дышать дискомфортно. Дерьмово.

Удостоверившись, что все пассажиры эконома четко проследовали инструкциям экипажа, в салоне гасят свет. Народ снова затихает. Самолет начинает снижение. Я откидываю голову на подголовник и закрываю глаза.

Еще чуть-чуть…

Столица встречает трескучим морозом, зависшим в воздухе белесой дымкой, и хрустом свежевыпавшего снега под ногами. Чистить не успевают. Он все валит и валит, кружась пушистыми хлопьями в черном небе. Красота, конечно, бешеная, но головняков от такой погоды несравнимо больше.

Не теряя времени, я двигаю в сторону парковки. Нахожу свой заваленный снегом по самую крышу внедорожник и с утробным воем пытаюсь примириться с мыслью, что, прежде чем уехать, придется своего «коня» откопать.

В итоге теряю на морозе лишние полчаса. И еще примерно столько же на прогрев мотора. А вот трассы ночью относительно пустые. Скользко, правда, не разгонишься. Плотная корка льда, припорошенная снегом, уже привезла на моем пути три ДТП. Куда-куда, а на тот свет я точно не тороплюсь.

В свой район заруливаю уже в начале пятого. Будто чувствуя, что дом близко, тело начинает все больше ломать и корежить от усталости. Под конец и глаза моргают в разы чаще, норовя закрыться. Поэтому даже сумку дорожную я бросаю в тачке, не посчитав нужным тащить ее сегодня домой. И телефон где-то на заднем сиденье. Вместе с шапкой и документами.

По хрену.

Беру только ключи.

Поднимаюсь на этаж. Дверь открываю тихо, стараясь не шуметь и не разбудить своих раньше времени. Переступив порог и очутившись в полумраке гостиной, на пару долгих мгновений зависаю. Закрываю за собой дверь и стою, впитывая каждой клеткой тела это приятное чувство жизни вокруг. Будто сами стены с появлением здесь Авы и Димки дышать начали. Вещи их то тут, то там на глаза попадаются. И пахнет вкусно. Едой домашней.

А как было бы классно, если бы еще и ребенком маленьким пахло? Ну, знаете, этот сладкий, вкусный, сногсшибательный и ни с чем не сравнимый запах карапуза и счастья в доме…

Давлю в себе вздох.

И до этого обязательно доберемся.

Не включая свет, разуваюсь, скидываю куртку на диван в гостиной и мою руки на кухне. Прохожу влажными ладонями по щекам и шее. Закидываю в себя выданную доком таблетку обезбола и осушаю стакан воды. Душ надо бы принять, а потом вероломно вламываться в комнату Птички…

Так бы я сделал, если бы я был правильным засранцем. Но, к сожалению или к счастью, я не такой. Поэтому иду сразу в комнату Авы, уже предвкушая тот момент, как завалюсь и вырублюсь до середины дня, не позволив ей сбежать утром на работу.

Захожу в ее спальню и хватаюсь за край толстовки, собираясь ее стянуть, когда привыкшие к темноте глаза лезут на лоб от удивления, потому что…

Да потому что ее кровать, мать его, пуста!

Внутри все падает. С гулом, грохотом и треском.

Сердце в пятки, душа в почки.

Где?

Где она?

Ава моя где?

В затылке немеет. За грудиной стреляет. Все чувства притупляются, кроме одного – паника. Леденящая душу, обжигающая паника. Неужели эта скотина все-таки припер свою задницу сюда вчера? И? Дальше-то что? Это не отменяет моего вопроса. Куда. Они. На. Хрен. Делись?!

Они.

Димка!

Вылетаю из комнаты Авы и ныряю в проем соседней комнаты, куда дверь чаще всего открыта. Выдыхаю шумно сквозь стиснутые зубы, поигрывая желваками от облегчения. Сын на месте. Крепко спит, развалившись звездой поперек кровати и скинув одеяло на пол.

Я тогда ничего не понимаю!

Подтягиваю одеяло, накидывая на малого, и тут меня осеняет. Не знаю, чем больше: догадкой или надеждой, но коридор квартиры я пересекаю широким шагом, едва ли не бегом. Ручку двери едва не выкорчевываю на хрен, а оказавшись в своей спальне…

Зажмуриваюсь, потирая переносицу.

Здесь.

На месте.

Хвала небесам.

Тоже спит. Свернувшись калачиком на моей половине кровати. Головой на одной подушке, обнимая обеими руками вторую. Светлые длинные локоны разметались в беспорядке. На лице выражение полной безмятежности. Кажется, даже губы слегка улыбаются. Снится, наверное, что-то приятное. Такая маленькая и хрупкая, беззащитная совершенно, что в груди уже ноет не от отбитых ребер, а от мысли, что надо быть бездушным нелюдем, чтобы желать такую сломать.

Гордей – сволочь. Кем бы он мне ни приходился, редкостная сволочь.

Паника не до конца, но отступает. Я закрываю дверь и огибаю широкую кровать. Не раздеваясь, осторожно ложусь прямо на одеяло, в которое укуталась Птичка. Подтягиваю под голову декоративную подушку и, тихо шипя от боли, поворачиваюсь на бок. Обнимаю Аву поверх одеяла, утыкаясь носом в ее макушку.

Она начинает елозить в попытке устроиться удобней. Двигается своей попкой чуть ближе ко мне, а улегшись вплотную, затихает. Я сжимаю ее рукой чуть сильнее, насколько позволяет сегодня мое физическое состояние. С губ Птички слетает тихий вздох, больше похожий на стон. Сердечко начинает биться чаще, дает разгуляться фантазии на предмет того, что снится ей конкретно в этот момент. Но дофантазировать не успеваю и сам уплываю в сладкое забытье с убаюкивающей мыслью: наконец-то дома.

Пробуждение выходит тяжелым. Таким, когда ты долго балансируешь на грани, не понимая, чего тебе хочется больше: открыть глаза или снова провалиться в крепкое беспамятство. Веки свинцовые. Во всем теле прибивающая к месту тяжесть. Даже мизинцем шевелить лениво. Тело расслабленно. Тело в нирване. Тело хочет спать. А вот дыхание сбоит…

Потому что по губам ползут чьи-то пальчики, поглаживая и дразня. Ну как чьи-то? Одной проснувшейся пернатой прелести, пахнущей моим шампунем. Из чего делаю вывод, что в мое отсутствие Птичка не только мою кровать кощунственным образом захватила, но к территориальным потерям можно причислить и душ со всем сопутствующим. Женщины. Дай им волю – оставят без последних трусов. Хотя конкретно в этом случае я категорически за.

А пальчики Авы ползут дальше, продолжая вероломно вырывать меня из крепких объятий сна. Ноготком почесывает щетинистый подбородок. Линию скул подушечкой очерчивает и на кончик носа давит легонько. Шепчет тихо, по ощущениям, с соседней подушки:

– Я знаю, что ты проснулся.

– М-м… мгм… – мычу невнятно, – тебе показалось, – выдыхаю.

– Ты со мной разговариваешь.

– Я? – хриплю со сна. – Я не с тобой разговариваю.

– Тогда, может, ты «не мне» объяснишь, каким образом ты оказался этой ночью дома?

– Чудесным, возможно?

– Ох уж этот волшебный «Аэрофлот»! – фыркает моя пернатая прелесть.

Я открываю один глаз. Птичка лежит на соседней подушке, подперев голову ладошкой. С влажными после душа волосами и горящими румянцем щеками. Смотрит на меня своим пронзительным голубым взглядом, такая дурманящая, красивая и нежная, как физическое воплощение мифического выражения «доброе утро».

Я улыбаюсь и тяну ладонь, убирая прядь ей за ушко. Говорю интонационно значительно ниже, чем планировал:

– Шикарно смотришься в моей кровати. Привет, родная.

– Привет, Ярик.

– Сколько я проспал?

– Достаточно. Я приготовила обед, а Димка успел сходить в школу и уже на тренировке.

– Значит, мы одни? – подмигиваю.

Легкая улыбка трогает ее губы. Какая-то грустная и потерянная. Ава опускает взгляд и запускает ладошку мне под толстовку. Задирает ее и осторожно водит пальчиками по месту ушиба на ребрах, заставляя медленно умирать от разгорающегося в теле желания. На ее лице проносится целый калейдоскоп эмоций: от растерянности до сочувствия, когда она спрашивает:

– Как ты себя чувствуешь?

– Как, по-твоему, я могу себя чувствовать рядом с тобой? Потрясающе живым.

– Опять отшучиваешься?

– А ты опять мне не веришь, – не спрашиваю. Утверждаю.

Перехватываю ее ладошку и тяну на себя, зарываясь второй пятерней в ее волосах. Целую. Не напористо, как мечтал последние десять долгих дней, а мягко. Пробую ее губы на вкус, по новой изучая каждый заломчик и впадинку. Сначала пухлую нижнюю кусаю. Затем упрямую верхнюю. Целую медленно и неторопливо. Ласкаю своими губами ее, вздох за вздохом умирая и воскресая вновь от наслаждения просто быть рядом.

Ава подается и льнет всем телом. Отвечает на поцелуй. Закидывает ножку мне на бедро, и в один момент все меняется…

Губы Птички становятся настойчивее, а движения откровеннее. Она стягивает с меня толстовку и наваливается легонько на здоровый бок. Углубляет наш поцелуй. Обхватывает ладонями мои щеки и напирает с каким-то непонятным мне отчаянием, сквозящим в каждом ее вздохе и движении. Выдыхает мне в губы и снова целует на этот раз так, будто этот поцелуй буквально последний в ее жизни. В нашей жизни. И это, мать твою, пугает!

– Ава, – выдыхаю, притормаживая ее напор. – Погоди…

Она явно меня не слышит или слышать не хочет. Осторожничая, заползает, усаживаясь верхом, и спускается с поцелуями с губ на щетинистый подбородок. Быстро, суетливо, лихорадочно покрывает поцелуями шею. В кадык целует. До груди добирается. Обхватывает губами сосок и едет еще ниже, зацеловывая синяк на ребрах. Ниже пояса все вполне однозначно реагирует «приподнятым настроением». Вот только в башке гудит мысль, что что-то, блин, не так!

Я запускаю ладонь в ее волосы, сжимая затылок. Мне приходится стиснуть зубы, чтобы затормозить Птичку, когда она заползает ладошками под резинку моих штанов в намерении их стянуть.

– Птичка, стой. Тормози.

– Ч-что? – звучит на выдохе. – Почему? Ты не хочешь…

– Мне надо в душ, малыш.

– Потом, – снова тянется к моим губам, – все потом.

Я обхватываю ладонями ее щеки, останавливая:

– Я с самолета. Я весь потный и ужасно пахну. Мне надо хотя бы умыться.

– Яр…

– Десять минут. Хорошо, родная? Всего десять, и я весь твой. Сегодня, завтра и каждый божий день до следующей командировки.

Птичка сокрушенно выдыхает, качая головой. Морщится и выдает, облизывая губы:

– Не хочу тебя отпускать.

Откуда столько страха в ее огромных глазах? Какого хрена?!

– Я никуда не исчезну, ты чего? Эй. Ну хочешь, пошли со мной? – подмигиваю, пытаясь ее растормошить. – Я смущением не страдаю, можешь следить, чтобы меня не засосало в слив, пока я буду устраивать тебе пенный стриптиз. Хотя, должен предупредить, стриптизер из меня так себе.

Ава шмыгает носом и им же утыкается мне в висок, явно шутку не оценив. Обнимает за шею, прижимаясь всем телом так близко, что дыхание спирает. Шепчет на разрыв:

– Я так сильно соскучилась. Так сильно не хочу тебя отпускать. Ты бы только знал, Ремизов, – шепчет так, словно мы говорим сейчас о чем-то большем, чем гребаный поход в душ, что в пяти метрах от кровати!

Сердце начинает бить в груди тревожным набатом. Это не нормально. Нет, то есть это космос, что она скучает так! Но ее тон – это не нормально.

Зарываюсь ладонями в ее волосах, крепче сжимая в объятиях.

– Ава, что происходит? – спрашиваю уже без шуток.

– Ничего… – сипит мне в висок.

– Врешь.

– Я уже сказала. Соскучилась.

– Тогда почему у меня такое ощущение, что ты со мной прощаешься? – хмыкаю и тут же напряженно поджимаю губы. – Просто, чтобы ты знала, это не так-то легко. Тебе придется сильно постараться, чтобы от меня избавиться. Понимаешь?

Птичка шмыгает носом, опаляя горячим дыханием мою щеку. Льнет еще ближе.

Какого…

Я перехватываю ее ладошку, мелькнувшую у меня перед глазами. Зажимая длинные тонкие пальчики с нежно-розовым маникюром в своей ладони, переворачиваю тыльной стороной вверх. Прохожусь большим пальцем по ссадинам на сбитых костяшках. Мотор за грудиной начинает нездорово частить.

– Ава, какого хрена? Что с рукой?

– Все нормально, – пытается отдернуть свою ладошку Птичка.

Я не позволяю. Сжимаю сильнее.

– Пусти, Яр…

– Так. Слушай. Или ты мне сейчас же все рассказываешь, или… – Проглатываю второе «или», когда ее телефон на прикроватной тумбе начинает дребезжать входящим, вероломно проникая в наш странный тет-а-тет.

Ава оборачивается и мажет взглядом по экрану. Хмурится и тянется за трубкой.

– Мы еще не договорили, – рычу я. – Кто там?

– Помощник Димкиного тренера.

– Кирюха?

– Да. Они ни на какие сборы не собираются?

– Не должны.

– Тогда почему он мне набирает, Яр?

– Понятия не имею. Может, какой-то вопрос по документам. Ты чего так напряглась? Что с тобой сегодня происходит? Я не понимаю!

Ава садится на постели, подгибая под себя ноги, и задумчиво крутит в руках телефон.

– Ну хочешь, я отвечу? – не выдерживаю.

Ава кивает и отдает трубку мне. Внимательно прислушиваясь, когда я бросаю:

– Кир? Это Ремизов. Здоро́во.

– Рем? Вы уже вернулись?

– Я прилетел ночью, – бросаю взгляд на время в телефоне, – команда где-то уже на подлете. Кирюх, у тебя что-то срочное? Если нет, то ты малость не в строчку. Мы тебе позже наберем…

– Срочное, Яр, – перебивает меня старый знакомый, и тон его не оставляет сомнений – новость нам не понравится. – По пустякам звонить бы не стал.

А вот это уже не смешно…

– Что случилось? Что-то с сыном? – сажусь на постели.

Ава подползает ближе, тревожно упираясь ладонями мне в колени.

– Что?! Что-то с Димой, Яр?

– В целом с ним все хорошо. Жив и здоров, – говорит мне в трубку Кир, тщательно подбирая слова. – Но у вашего парня тут нарисовались небольшие проблемки.

– А конкретней?

– Он с пацаном из команды подрался после тренировки, Рем. Прохожие ментов вызвали. Тренер замял, но… Короче, вам с женой надо подъехать к ледовому. Сейчас.