Глава 41

Аврелия

Всю дорогу до ледового меня трясет.

Я не помню, как мы с Ремизовым собирались и выскочили из дома. Не помню, как одевались и обувались. Я вообще ничего не помню! И даже не могу быть уверена, что не забыла что-нибудь надеть. А сейчас, в машине Яра, буквально не могу сидеть на месте. Ерзаю, кручусь и заламываю руки, нервируя не только себя, но и водителя, отвлекая его своими телодвижениями от дороги. Но, черт!

Димка подрался. В голове не укладывается. Мой сын – всегда спокойный, уравновешенный, мудрый не по годам ребенок – подрался с товарищем по команде. Впервые за тринадцать лет. Что? Зачем? Почему? Что на него нашло? Что пацаны не поделили? Не понимаю!

В голове десятки вопросов и не меньше красочных версий случившегося. Перед глазами такие картинки, от которых не просто страшно, а тошно. Мамское воображение – сволочь – хорошее. Я накручиваю себя до того, что меня бросает в жар от ужаса. Приходится приоткрыть окно, жадно хватая ртом морозный декабрьский воздух, на скорости врывающийся в прогретый салон внедорожника.

Один глоток…

Второй…

Окно с тихим жужжанием закрывается, едва не прищемив мне нос.

– Что ты д…

– С ума сошла? Голова мокрая. Еще не хватало, чтобы продуло на хрен.

– Мне душно!

Яр тычет пальцем по приборной панели, демонстративно вырубая печку. Бросает на меня недовольный взгляд. У меня на языке ворочаются грубости. Очень много колючих грубостей! И Ремизов рискует принять весь удар на себя. И очевидно, он это понимает. Бросает:

– Выдыхай, Птичка. Ничего непоправимого не случилось.

– Перестань меня успокаивать, это еще больше раздражает.

– Я не успокаиваю, а говорю как есть. Димка – пацан. Такие стычки в его возрасте – это абсолютно нормально. Он растет и самоутверждается в мужском коллективе, а там слабаков не любят. Все через это проходили в свое время.

– Тебе-то, блин, откуда это знать?!

– Я тоже был подростком вообще-то, – мажет по мне быстрым взглядом Яр, тут же возвращая внимание на дорогу. – Ну сцепились. Помахали кулаками. Выпустили пар. Поверь мне, он за свою жизнь еще подерется, и не раз. На льду, вне льда. Главное, что все живы и здоровы. Не надо носиться с ним как с хрустальной вазой.

– Легко так спокойно рассуждать, когда в передрягу попал не твой ребенок, – бурчу и тут же, сообразив, что только что ляпнула, прикусываю свой длинный болтливый язык. Меня с ног до головы обдает стыдом. Бросаю взгляд на Ярослава. Он поджимает губы. Смотрит прямо перед собой, поигрывая желваками, сильнее сжимая руль.

Ду-ра!

– Прости.

– Все нормально.

– Нет, не нормально. Я просто, – морщусь, пытаясь подобрать слова помягче, – все как-то навалилось, и я… не знаю я! – выдыхаю сквозь зубы. – Не заставляй меня оправдываться, пожалуйста. Не сейчас, Яр. Мне и так тошно.

– Что навалилось? За что оправдываться? Ава, ты сегодня сама не своя. Говоришь загадками. Ведешь себя странно. То цепляешься и не отпускаешь. То рычишь и кусаешься. Тебя кидает из крайности в крайность. Что с тобой творится?

– Ничего. Со мной все хорошо. Забудь.

– Забудь? – хмыкает. – Серьезно?

– Более чем.

– Не могу, представляешь? Это и значит – быть семьей. Я за тебя переживаю. Ты не чужой мне человек.

– Сейчас надо переживать не за меня, – обрубаю дальнейшие препирательства, мысленно умоляя Ремизова активней давить на педаль газа и ехать чуточку быстрее.

Яр замолкает. Очевидно, этот выпад ему нечем крыть. Какое-то время мы едем в гнетущей тишине, каждый копошась в своих мыслях. Пока я не слышу:

– Это как-то связанно с Гордеем?

Вдох-выдох.

– Он-то здесь при чем? – сжимаю пальцы в замок до побелевших костяшек, тут же об этом пожалев. Вчерашняя горячность не прошла даром – суставы пронзает тупая боль, на доли секунды ослепляя.

– Мать вчера звонила. Сказала, что Гордей в страну вернулся.

– М, правда?

Молодец, Ава. Браво, Ава. Голос даже не дрогнул.

– Она адрес ему наш дала. Поэтому я и прилетел отдельно от команды первым же рейсом. Ты точно ничего не хочешь мне рассказать?

– Например, что?

– Он не объявлялся? Не звонил? Не писал?

– Нет, – вру и бровью не веду.

– Что нет?

– Все нет.

– Ава…

– Слушай, давай решать проблемы по мере их поступления, – перебиваю нетерпеливо. – Сейчас Дима меня беспокоит гораздо больше, чем вернувшийся в Россию Гордей и его возможное появление в нашей жизни. Просто заканчивай задавать мне вопросы, – чеканю, вперив взгляд в лобовое стекло. – У меня нет на них ответов. Не сейчас!

Я физически ощущаю, как горит мой висок под взглядом Ярослава. Мой ответ ему не понравился. Вероятнее всего, он мне не поверил. А еще я вполне осознаю, что грублю. Веду себя ужасно. Некрасиво. Яр точно такого отношения не заслужил. Но боже!

Меня рвет на части от противоречий. Мне страшно. Я переживаю. За сына, за карьеру Яра и озвученные Гордеем угрозы. За будущее, которое неожиданно стало зыбким и размытым. Да, утром я чуть было не сдалась и не выложила Ремизову все, как есть. По пунктам. Уже почти собралась с духом, и если бы не звонок Кирилла Александровича…

Я не понимаю, что мне делать дальше. Со своими чувствами. Со своей «семьей». Со своей никчемной жизнью, черт побери, я не знаю, что мне делать! И от этого чувствую себя проснувшимся вулканом, в жерле которого все бурлит и клокочет. Вулкан, у которого что внутри, что снаружи – сплошной хаос и раздрай.

До ледового мы долетаем достаточно быстро по меркам стоящего в пробках мегаполиса. Но непозволительно долго для сердца беспокоящейся за своего ребенка матери. Я хватаю сумочку и выскакиваю из машины, едва Яр успевает затормозить на парковке. Не застегиваясь и игнорируя шапку, бросаюсь к служебному входу. Скорее знаю, чем чувствую, что муж нагоняет меня в пару-тройку шагов. Придерживает мне дверь и хватает за рукав куртки, когда я сдуру поворачиваю не в ту сторону.

Ярослав кивает знакомым. Пожимает руку кому-то из сервисменов. Перекидывается парой слов с охраной. Уравновешенный и непоколебимый. Гребаная стена, за которой так хочется спрятаться! Но имею ли я на это право?

Он заталкивает меня в коридор, прячущийся за табличкой «Посторонним вход воспрещен». И берет за руку, ведя прямо по длинному коридору подсобных помещений до двери, на которой большими черными буквами написано «Тренерская».

Прежде чем Ремизов успевает постучать, я, как истинная истеричка, врываюсь в кабинет тренера подростковой команды без приглашения, тут же обмирая:

– Дима! – вскрикиваю, бросаясь к сыну. – Что?.. Как? – большими от ужаса глазами рассматриваю наливающийся синяк на скуле ребенка. – Что же ты творишь?!

Я тянусь, чтобы ощупать место ушиба. Сын дергается, уворачиваясь. Скрепя сердце проглатываю этот выпад, напоминая себе, что моему ребенку уже не пять и он слишком взрослый, чтобы бежать к матери с очередной разбитой коленкой.

Да только этот «шаг назад» дается мне с неимоверным трудом. Особенно когда сын бурчит недовольно:

– Все нормально, ма, перестань. Это просто синяк.

– Просто синяк? – выдыхаю зло. – Ты подрался, черт бы тебя побрал!

– Ничо я не дрался! Просто дал ему в рожу.

– Дмитрий!

Все-то у него просто! Просто подрался. Просто синяк. Просто чуть не присел. Все просто, конечно, это же только мы – взрослые – такие сложные!

– Это у тебя рожа, понял, Фомин? – Слышу из-за спины другой такой же недовольный подростково-возмущенный рык.

– А ну, угомонились оба, – гаркает Трофим Сергеевич, припечатывая кулаком по массивному столу из дерева. – Лаятесь как собачонки. Не спортсмены, а черт-те что!

Я оборачиваюсь. У противоположной стены на стуле сидит, насупившись, одноклубник сына. Витя, кажется? Смутно припоминаю, что видела этого парня на тренировках. И досталось ему, судя по рассеченной брови и фингалу под глазом, ощутимей, чем моему.

На доли секунды берет гордость. Пока снова не просыпается «я-же-мать», готовая сдувать пылинки со своего чада. Чада, которому мои трепыхания на фиг не сдались. Он же уже большой. Взрослый. Самостоятельный. Да как бы не так!

– Трофим Сергеевич, Кирилл Александрович, – проходит следом за мной Яр. – День добрый.

– Да какой уж он добрый, – неодобрительно качает головой главный тренер. – Вон полюбуйся, как нынче молодежь проблемы решает. Языки-то ведь нам нужны, только чтобы нарушать режим питания, а для разговоров они совершенно не приспособлены. Да, парни?

Парни пристыженно смотрят в пол.

Ярослав пожимает руку сначала одному, затем второму тренеру. Останавливается у меня за спиной. Так близко, что всеми фибрами души я чувствую его поддержку, которая в данный момент почему-то больше раздражает, чем помогает. Будто мое извечное «я все могу сама» резко решило взбунтоваться. Ну не умею я прятаться за спиной мужчины от проблем! Тем более от проблем, связанных с моим ребенком. Не умею, и все тут! Это клиника. Болезнь. Одиночество называется. Хроническое. Его уже не вылечить.

– Ну ты даешь, чемпион, – качает головой Ремизов, поднимая пальцами за подбородок лицо сына, осматривая. – Болит?

– Терпимо, – бурчит Димка. – Бывало и хуже.

– Не сомневаюсь. Ты как? – кивает второму пацану. – Живой?

– Как видите, – в тон моему Димке бурчит этот Витя.

– Чего не поделили-то, парни? – переводит взгляд с одного драчуна на другого.

Пацаны переглядываются, но молчат. Оба руки на груди сложили и бычатся. Того и гляди – сорвутся и по новой бросятся мутузить друг друга, и плевать им на публику в виде четырех взрослых людей, трое из которых крепкие мужики. Боже, дети! Какие же они еще глупые, маленькие, импульсивные дети!

– Дима, что произошло? – спрашиваю.

– Ничего.

– Какие-то проблемы на тренировке? На игре? Что-то не поделили в раздевалке? Что значит «ничего»? Так, блин, не бывает!

– То и значит, ма! Никаких проблем нет, – раздраженно шипит сын. – Забей.

– Виктор?

Одноклубник сына передергивает плечами.

Ясно, понятно. Говорить мы не хотим.

Я выпускаю воздух сквозь сжатые зубы. Мне на поясницу в успокаивающем жесте ложится широкая горячая ладонь. Ремизов чуть приобнимает. Я стою каменным изваянием: ни к нему, ни от него. Меня как будто заморозили и снаружи, и внутри.

– Из-за девчонки порамсили? – выдвигает версию Ярослав.

Парни в унисон выдают:

– Какой еще девчонки?

– Это-то тут, блин, при чем?

– Судя по тому, что я видел на тренировках, конфликт между парнями назревал уже давно, – вставляет свои пять копеек Кирилл Александрович. – На почве чего, – пожимает плечами, – история умалчивает. И эти двое тоже.

Я открываю рот, чтобы спросить, звонили ли тренеры родителям Вити, потому что очевидно, что разобраться в ситуации теперь можем только мы. Родители. Да только и пикнуть не успеваю, как дверь у меня за спиной открывается, и в кабинет врывается еще одна «истеричка». Такая же озабоченная мамашка, как и я. Бросается к своему сыну, громко причитая:

– Витя, сынок, что же ты!

Я вздрагиваю. Меня наотмашь бьет узнавание, пока мать Виктора продолжает кудахтать, подобно потревоженной курице в курятнике:

– Как ты? Куда ты лезешь? А вы? Вы куда смотрите? Тренеры, называется! А если бы его убили тут? Что тогда? Я это просто так не оставлю! Я сниму побои! Я требую, чтобы этих… этого…

Достаточно!

Я набираю в легкие побольше воздуха и оборачиваюсь, выдавливая с воздухом сквозь стиснутые зубы:

– Мой. Сын. Не. «Это».

Мы с мамой Виктора встречаемся взглядами. Она затыкается, а ее брови картинно едут вверх. Рыжая копна, перекачанные губы, острый взгляд – туалетная минетчица, положившая глаз на моего мужа.

Потрясающе!

Просто, мать его, потрясающе!

Вот теперь все встает на свои места.