Глава 42

Аврелия

– Ах, это вы? – с презрением кидает мать Виктора.

– Ах, это мы, – щурюсь, когда взгляд рыжеволосой перетекает на стоящего рядом со мной Ремизова.

Я поджимаю губы, от греха сжимая ладонями плечи сына. Просто чтобы не сорваться и не вцепиться в жиденькие рыжие волосенки стервы, проредив их еще больше. А хочется! Так сильно хочется, что я буквально ощущаю себя гребаным Халком. Для полноты картины осталось только позеленеть.

– Ма, ты чего? – слегка дергается мой ребенок, оглядываясь. – Больно давишь.

Я ослабляю хватку, сообразив, что впилась ногтями в Димкину толстовку.

– Прости, родной, – рычу, ощущая, как горят мои щеки под взглядами замерших мужчин.

Немая сцена затягивается. Да и по хрену! Я все еще не свожу взгляда с матери Виктора. Она отвечает мне тем же. Смешно, что я даже не знаю, как ее зовут. Курица – ей вполне подходит.

– Девушки, давайте сбавим обороты, – откашлявшись, говорит Трофим Сергеевич. – Парни, – обращается к мальчишкам, – давайте разбираться на месте. Решать этот конфликт сразу. При родителях. Ибо на льду вы мне нужны как команда.

– Нечего тут решать, – бурчит Димка.

– Мы уже все решили, – поддакивает ему Витя.

– Решили они, – фыркает Кирилл Александрович.

– Вы ведь понимаете, что я буду вынужден применить штрафные санкции к вам обоим, если вы сейчас же не расскажете, что стало причиной потасовки?

Парни молчат. В чем-чем, а в этом вопросе они солидарны.

– Правила для всех едины, и то, что вы оба лидеры команды, не дает мне права их менять.

Я прикусываю язык. Гением быть не надо, чтобы сложить два и два и понять, из-за чего случилась потасовка. Сын наверняка заступился за свою дуру-мать, про которую это не обремененное моральными принципами семейство говорило какие-то гадости. Больше причин, по которым Димка начал бы махать кулаками, нет. Ни одной!

Я понимаю и принимаю это с опустошающим спокойствием. Выдыхаю и почти успокаиваюсь. Правда, до тех пор, пока не начинает хлыстом подстегивать мысль, что в случившемся целиком и полностью виноват только один человек. И это я. Не ахти какое место и время для самоуничижения, но пора уже признать – с самого начала идея с фиктивным браком была дерьмовая! Самая дерьмовая за все мои тридцать с лишним лет. И всю последнюю неделю Вселенная мне без устали об этом напоминает. Это я втянула Димку в этот бардак. Это из-за меня ему наговорили гадостей. И подрался он тоже из-за меня. А теперь может и место в команде потерять. А за ним и мечту…

Я ужасная мать!

Я не заслуживаю такого сына!

И мужа такого, как Ярослав, я тоже не заслуживаю!

Я все только порчу!

Я стискиваю челюсти и поднимаю глаза к потолку. Я не буду плакать. Не сейчас. Делаю глубокий вдох через нос. И выдох через рот. Сердце колотится в груди, как сбрендивший барабан. Бьет прямо по нервам. Слышу:

– Продолжаем молчать? По-хорошему не понимаем? Отлично. Значит, так, парни, если вы сейчас же не начнете говорить, то я вас обоих дисквалифицирую на ближайшие игры. Будете своими горящими задницами скамейки полировать до зеркального блеска, пока языки не развяжутся. Ну?

– Но я-то тут при чем?! – вспыхивает Виктор, покрываясь багровыми пятнами от возмущения, но тут же затыкается, очевидно, понимая, как жалко звучат его слова.

Димка сидит, как воды в рот набрав. Для меня его молчание как пощечина. Не расскажет он. Даже ценой дисквалификации – не расскажет. Мой упрямый мальчик. Чтобы меня не расстроить. Чтобы слабость свою не показать. Будет держать в себе до последнего.

Я поджимаю губы, которые начинают дрожать, и нервно растираю переносицу, когда слышу низкие вибрации ровного голоса Ремизова:

– Хоккей – командный вид спорта, парни. А ваши истерики ни к чему хорошему коллектив не приведут. Вы уже достаточно взрослые, чтобы это понимать. Либо вместе, либо никак. Подумайте хорошенько, что для вас важнее: ваше бычье упрямство или общий успех команды? Если у вас есть друг к другу какие-то претензии и нерешенные вопросы, давайте решать вместе. Сейчас, парни.

Ребята не произносят ни звука.

Зато рыжеволосая, не стесняясь в выражениях, переходит на гнусавый фальцет:

– Мой сын никогда бы не полез в драку первый!

Я бросаю на нее взгляд, вздергивая бровь. Ой ли?

Интересно, их семье нимб не натирает?

– Это все их семейка виновата! – дергает подбородком в нашу сторону. – Их сына и дисквалифицируйте, мой Виктор здесь ни при чем. А лучше вообще уберите Фомина из команды, до этого года и до его появления у нас все было спокойно. Если надо, я коллективную жалобу оформлю с подписями всех родителей детей из команды!

Ах ты ж… кошка плешивая!

Ну все!

Я сжимаю кулаки и резко дергаюсь в сторону рыжей, в красках представляя себе, как я сейчас, совершенно не по-взрослому, выколю ей глаза и натяну веки на задницу! Яр не дает свершиться членовредительству. Он вскидывает руку и ловит меня за куртку. Отодвигает себе за спину, прокатывая ботинками по полу. Удерживает, едва поморщившись от боли в ребрах.

– Ава, ты совсем с катушек слетела? Перестань!

– Пусти меня! Дай я ее прибью! – брыкаюсь, отбивая его руки.

Он держит. Крепко. Я психую и дергаюсь. Ремизов зыркает в мою сторону так, что позвоночник обдает холодом. Хочется огрызнуться, наорать, закатить скандал! Но здесь не время и не место, и какая-то самая мизерная разумная часть меня заставляет буйную Аву заткнуться. Тем более, убедившись, что я стою на месте, Яр не менее грозно расстреливает взглядом мать Виктора и кидает:

– Поосторожнее со словами.

– Все они в подростковом возрасте до поры до времени ангелы, но в драке всегда виноваты оба, – поддакивает Трофим Сергеевич. – Один начал, второй ответил. Ни один из них не является белым и пушистым, как бы вам, родителям, ни хотелось верить в обратное.

– Это их задиристый возмутитель спокойствия! – кидает рыжая.

– Наш, по крайней мере, воспитан, – рычу я, – держит свой язык за зубами и не сует свой любопытный нос в чужую жизнь!

– Мам? – удивленно выдыхает Димка. – Ты как…

– Ава, что происходит? – рычит Яр. – Ты что-то знаешь?

– Пацаны, – хохотнув, выдает Кирилл Александрович, – в ваших же интересах немедленно заговорить, пока, последовав вашему примеру, еще и ваши матери не подрались, – замечает, откровенно потешаясь над нами.

– Ну все, хватит! – не выдерживаю я. – Не хотят они говорить, значит, и не надо. Балаган какой‐то. Пошли, Дима, – киваю сыну, понимая, что не будет мой ребенок ничего рассказывать, выставляя личные проблемы напоказ. Не в его это характере. И я не могу его за это винить. И ругать его за драку я тоже не могу.

Сын встает со стула, бросая на меня полный решимости взгляд. Я хватаю его за руку и пулей вылетаю из тренерской, напоследок от души долбанув дверью. Слышу летящее в спину от Ярослава:

– Ава!

До по хрену.

Ему меня не понять.

Никогда не понять!

Взбешенной фурией я лечу до самого выхода из Ледового дворца, таща за собой и Димку. На глазах шоры. В глазах пелена. У меня есть цель – убраться отсюда как можно дальше, пока не натворила еще больших глупостей. Пока у сына еще есть возможность вернуться в команду и, моими стараниями, его оттуда не поперли окончательно.

Я и здесь чуть все не испортила…

Я отвратительная мать. Я все делаю неправильно. И решения у меня косячные. И воспитывать я не умею. И вообще я так сильно устала от неопределенности: что в сердце, что в голове – хоть волком вой. Устала от угроз и проблем, которые валятся на мои плечи в последнюю неделю, как из рога изобилия. Их так много на меня одну. Я устала жить, не имея никакой уверенности в завтрашнем дне! Я больше так не хочу. И не могу…

И это была только крошечная стычка в масштабах грандиозного скандала, что ожидает меня и моего ребенка, если Гордей откроет свой поганый рот. Один ребенок или десятки тысяч фанатов хоккея в целом и Ремизова в частности – всем морду не набьешь и пасти не заткнешь.

Я не смогу…

Я не выдержу. Не вывезу. Я останавливаюсь посреди пустой парковки, с топотом выпуская сквозь стиснутые зубы беззвучный рев. Щеки обдает морозным воздухом. Глотаю его ртом, набирая полные легкие, пока их не начинает покалывать. Ветер пробирает до костей. Пробираясь под свитер, вызывает крупную дрожь. Она охватывает все тело и мягко бьет по коленям.

Слышу виноватое:

– Мам, ты чего так сильно расстроилась? Ну подрался и подрался, с кем не бывает…

– Да много с кем, Дим!

Сын неловко переминается с ноги на ногу:

– Только не плачь, ладно? Я больше не буду. Наверное.

Выдыхаю, жмурюсь, трясу головой.

– Пуховик застегни, – голос слегка дрожит. – Продует.

– Застегнул, – шуршит молнией. – А ты? – косится на мою распахнутую куртку, тут же тушуясь под моим взглядом. – Понял. Шапку надел. Шарф в рюкзаке. Перчатки дома забыл. Рот закрыл.

– Дима, не смешно!

– Так я и не смеюсь.

– Что он тебе сказал?

– Кто?

– Ты прекрасно понял, о ком я!

– Забей, – пинает носком кроссовка сугроб. – Он просто придурок тупой.

– Что-то про меня? Какую-то гадость? Поэтому ты сорвался? Со мной ты можешь быть честен. Я не буду тебя ругать, сынок. Пойми, я должна знать, чтобы в будущем тебя защитить.

– Ой, да успокойся, ма. Я сам неплохо могу себя защитить.

– Не могу я успокоиться, ясно? На все, что касается тебя, я априори не могу реагировать спокойно. Ты мой ребенок. У меня за тебя болит сердце. Всегда. Может, для тебя это и была «просто драка», а у меня мир с ног на голову перевернулся!

– Так переверни его обратно… – бурчит себе под нос Димка.

– Выкладывай давай. Почему вы сцепились с этим Витей?

– Хорошо, – нехотя сдается, – я скажу, но только это между нами.

– Конечно, – поспешно киваю, выпуская облачка пара изо рта.

– Он нес всякую хрень про тебя.

– А чуть больше конкретики?

– Родитель, не заставляй меня повторять, а? Если в целом, то болтал что-то типа: ты замутила с Яром, только чтобы меня в команду взяли. И прочее бла-бла. Ну это же не так, ма! Меня в команду взяли еще до появления Ярослава! И вообще… че он… – неопределенно ведет подбородком Димка, – ведет себя как олень.

Я морщусь.

– Будешь меня ругать теперь?

– Иди сюда, горе мое луковое, – тяну руку и обнимаю сына за плечи, притягивая к себе. – Ты достоин этого места в команде больше, чем кто бы то ни было. Даже не думай в этом сомневаться. Но драться? Димка…

– Я сказал ему завалиться. Он не послушался. Я не сдержался. Ну врезал разок…

– Разок? – хмыкаю.

– Ладно, может, не разок, – вздыхает.

– Вот теперь охотно верю.

– Как думаешь, меня теперь попрут из команды?

– Я не знаю, – признаюсь тихо. – Мы не самым лучшим образом поступили… сбежав. Я вообще сегодня мать года.

Димка пожимает плечами.

– Даже если и выпрут, хрен с ними. Не хочу я с этим уродом в одной команде играть.

– Не горячись, спортсмен. Рано крест на команде ставишь, – слышим с Димкой за спиной и синхронно вздрагиваем от неожиданности.

Оборачиваемся. Широким шагом пересекая парковку, к нам идет Ремизов. На лице непроницаемая маска, по которой крайне сложно понять: злится он или просто расстроен моим демаршем. Но его движения, когда он достает из кармана ключи от машины и снимает блокировку, непривычно резкие. Он даже не ждет, когда мы с Димкой пойдем следом, а просто проходит мимо. Бросает на ходу:

– Поехали домой.

Мне хватает благоразумия промолчать. А вот Димка спрашивает:

– Почему рано?

Яр наконец-то останавливается. Так резко, что вкапывается кроссовками в разбитый колесами снег. Уже стоя у водительской двери, бросает взгляд в нашу с Димкой сторону. По мужественному лицу пробегает тень. Продольная морщинка на лбу становится чуть глубже, таки выражая его глубочайшее недовольство… нами. Но, не говоря ни слова упрека, он выдает только:

– В машину сядьте. Обсудим все по дороге.

Тут приходит моя очередь хмуриться. Какого дьявола он так с нами разговаривает? Что за тон, как будто мы его домашние корги, обязанные по первому зову хозяина падать в ноги с тапками в зубах?

Димка дергается в сторону черного внедорожника. Я не двигаюсь ни на шаг. Бровь Яра картинно изгибается удивленной дугой:

– Что непонятного во фразе – сядьте в машину, Ава?

– Ремизов, мы не твои одноклубники, чтобы нас строить. Сбавь напор.

Яр рычит.

Он действительно на меня рычит!

Огибает капот и, звякнув зажатыми в кулак ключами, рокочет на добрый километр вокруг:

– Ты серьезно, на хрен, хочешь со мной поругаться здесь и сейчас?